Print this page

Пресса о нас

Космонавт Владимир Титов о секретах российской космонавтики, проблемах небесных и земных
Космонавт Владимир Титов о секретах российской космонавтики, проблемах небесных и земных
Борис Тух
04.01.2018

Владимир Георгиевич Титов четырежды побывал в космосе: дважды на кораблях «Союз» и дважды в рамках совместной российско-американской программы – на «Шаттлах».

Вместе с Мусой Манаровым совершил рекордный по продолжительности пребывания человека в космосе полет: взлет на корабле «Союз ТМ4», работа на станции «Мир» и возвращение на корабле «Союз ТМ6» в общей сложности составили 365 суток 22 часа 38 минут 57 секунд. В ходе этой экспедиции трижды выходил в открытый космос. В декабре космонавт по приглашению «Импрессум-клуба» приезжал в Таллинн.

К сожалению, все, что сохранилось в диктофоне после двух встреч с Владимиром Георгиевичем и долгого интервью, ни в какой формат не уместится. С болью в сердце оставляю только то, что мне кажется самым важным.

Земля в иллюминаторе

– Что видит космонавт, пролетая над Землей в космической станции?

– Человеческий глаз в условиях невесомомости адаптируется. Меняется его геометрия. Возможности видеть тоже изменяются. Через месяц полета космонавт уже видит то, чего не видел поначалу. То есть он понимает очень многие подробности того, что перед глазами.

Во время подготовки к полетам геологи нам рассказывали, что Урал заканчивается там, где начинаются казахские степи, Аральское море и т.д. А вообще то он распространяется дальше. За годовой полет я только раз видел, что Урал уходит далеко на юг. Было низкое с солнце и замечательная видимость. И вдруг стало отчетливо заметно, Урал прошел по западной границе Аральского моря, озерам и уходит дальше. Фантастически четкой была эта картина! И увидеть это можно только на несколько секунд, когда корабль идет по орбите с юго-запада на северо-восток, солнце встает на востоке – и все удивительно четко видно. Я даже видеокамеру не успел схватить! Сколько раз я пытался это вновь увидеть, но не получилось.

А еще из космоса видишь не только то, что Земля наша прекрасна, но и то, насколько она беззащитна. Пролетая над Украиной, мы видели Криворожский металлургический комбинат, из труб которого подымается бурый дым и – протекает над Украиной на расстояние 300 км. Жаль людей, которые накрыты этим шлейфом. Такое же печальное впечатление производит район Семипалатинска, где тоже есть металлургия. Такие же дымы.

А вот видишь с высоты более 200 км океан – и где-то вдали от судоходных трасс судно, вокруг которого по поверхности воды растекается полупрозрачное пятно. Это значит: танкер ушел туда, где его наверняка не заметят – и стал промывать свои емкости.

Океан покрывается тонкой пленкой нефтепродуктов, кислород под нее не поступает; планктон гибнет, рыбе питаться нечем – значит, и рыбы там не будет. Что делать? Предложений много было, в том числе от космонавтов. Давайте создадим международную экологическую полицию. Заметили из космоса подобное безобразие – моментально информация передается на землю, танкер арестовывают, привлекают к ответственности и капитана, и судовладельца. Потому что урон от загрязнения мирового океана получается сумасшедший.

Земля требует защиты. Космонавты могут оперативно отслеживать эти события. Есть спутники, оснащенные аппаратурой, которая позволяет фиксировать все на Земле, во всех оптических диапазонах.. У нас на станции «Мир» стоял немецкий фотоаппарат с шестью объективами, и каждый фотографировал в своем оптическом спектре. Желтый, фиолетовый, красный… и т.д. При наложении всех спектров возникает возможность провести анализ. Накапливается статистика. Вот вам и система наблюдения и оповещения. Но пока что ничего подобного нет. Потому что такие решения может принимать только очень крупная международная организация, уровня ООН. А ей кажется, что есть дела поважнее…

«Самый несчастливый космонавт?» Нет!

У Владимира Титова долгое время была репутация человека крайне невезучего. Первый раз он поднялся в космос на корабле «Союз Т8» вместе с Геннадием Стрекаловым и Александром Серебровым. Состыковаться с космической станцией «Салют-7» из-за технической неисправности системы стыковки не удалось. Второй полет едва не стоил жизни ему самому и его напарнику – Геннадию Стрекалову. Прямо на стартовом столе загорелась ракета. Всего за две секунды до взрыва сработала система аварийного спасения, космонавтов выбросило на высоту двух с половиной километров, где раскрылся парашют, и экипаж мягко приземлился в степи. «Он больше никогда не полетит», – говорили у Титова за спиной. Но он был уверен, что сумеет преодолеть цепь неудач и обязательно полетит в космос…. Уже после третьего полета о нем был снят 44-минутный фильм «Самый несчастный космонавт»… Согласиться с этим эпитетом трудно.

– Вы удивительно счастливый человек!

– Не стану возражать.

– Тем не менее фильм о вас называется «Самый несчастный космонавт» – из-за того, что в первый ваш полет из-за технических проблем стыковка со станцией не случилась, а во второй раз произошел пожар на старте… Вы лично консультировали эту картину?

– Нет, там только записано интервью со мной. Знаете, с корреспондентами у меня всегда бывает напряг. Им рассказываешь одно, а они пишут другое. Потом я звоню им и говорю: «Чего вы пишете? Вы мне гранки на контроль присылали? Не присылали. Написали, извините, фигню, а мне из-за этого смотреть в глаза друзьям стыдно». Поэтому я не бросаюсь в объятия корреспондентов.

Тут все дело в профессионализме журналиста. Если он профессионал, и душа у него чистая, он напишет правду. Пусть приукрасит немного, но суть не поменяется. А если ему нужен хит, он из-за этого хита родную маму готов продать.

– Я очень хорошо помню тот восторг, с которым был встречен полет Юрия Гагарина...

– Я тоже. Мне было 14 лет.

– Вы тогда уже хотели стать летчиком?

– Хотел.

– Когда полетел Герман Титов, у вас не возникла потаенная мысль, что если человек с вашей фамилией поднялся в космос, то, может, когда-нибудь это сделаете и вы?

– Не приходили мне такие мысли в голову. Меня впервые представили Герману Степановичу, когда я был принят в отряд космонавтов. И услышал я от него: «В космосе может быть только один Титов».

– Когда вы впервые прыгнули с парашютом? Страшно было?

– Жутковато. Но я тогда был еще пацаном, учился в 9-м классе. Два прыжка я в том возрасте сделал. Это уже был решительный шаг к профессии летчика.

– Вы ведь были пилотом очень классным, если вас сразу после окончания училища оставили в нем инструктором, а потом перевели инструктором в отряд космонавтов?

– Нормальным пилотом. Соответствующим квалификации. Летчик-инструктор в отряде космонавтов совершал с космонавтами вывозные полеты. Дело в том, что в строевой части и в училище пилот поднимается в воздух постоянно, у него много часов налёта. А у летчиков-космонавтов в отряде между полетами случаются долгие интервалы. И прежде чем снова вылететь самостоятельно они обязаны были восстановить навыки под контролем инструктора. И я, в то время старший лейтенант, вывозил на двухместном учебно-тренировочном истребителе подполковников!

Поначалу в отряд космонавтов брали исключительно летчиков-истребителей. Потому что никто еще не знал, как поведет себя человеческий организм в космосе. Потому брали людей уже подготовленных. Летчики постоянно сталкиваются с какими-то экстремальными ситуациями, критическими, стрессовыми и т.д. Они умели обращаться с техникой, вести радиообмен, знали, что такое навигация. Короче, объем знаний у них был достаточный для того, чтобы заниматься этим видом деятельности. Во всяком случае в то время невозможно было найти другую такую профессию, которая могла объять столько знаний и умений. Плюс ко всему – это здоровые люди.

– Какие отношения были между летчиками-космонавтами?

– Знаете, отряд – это такой организм живой. Люди объединены одной целью, выполняют одни подготовительные планы, и естественно, работа над общей целью сплачивает коллектив.

– Я всегда был уверен, что помимо требований к здоровью, профессиональной подготовке и т.д., к кандидатам предъявляются и этические требования. Думаю, что непорядочный человек не может быть космонавтом. Это так?

– Так. На это обращали очень серьезное внимание. Потому что понимали: если человек полетит, он потом будет общественности доступен, и что он будет глаголить и как себя вести, скажется на авторитете и Центра подготовки, и отряда космонавтов.

– Когда вы пришли в отряд космонавтов?

– В 76-м году. Когда уже летал корабль «Союз». Наш набор был шестым. В нем были уже не одни только летчики-истребители, но и другие профессии. Появились и врачи, и инженеры. Так что отряд профессионально расширялся.

– В отряде, насколько известно, были люди, которым так и не довелось слетать в космос. Куда они потом уходили?

– Сначала работали в составе отряда, пока еще оставались какие-то надежды. Потом уходили в другие отделы, и работали в той же области, но уже на инженерных, а не космических должностях.

– А из-за чего человек может не совершить полета, хотя у него есть все данные к тому, включая здоровье?

– Понимаете, набирают людей на одну тематику, а потом эту тему закрывают. Вот вам и всё. Набирали космонавтов-инженеров, которые должны были работать на станции «Алмаз» – военной. А эту программу закрыли. И всё. Они остались не у дел.

– Почему если накануне полета у кого-то из членов экипажа возникают проблемы со здоровьем, меняют весь экипаж?

– Когда экипаж готовится год-другой к полету, у него уже вырабатывается своя структура работы. И если заменить одного члена экипажа, эта структура нарушится. Надо устанавливать новые связи, а времени нет. Выход один: заменить весь экипаж дублирующим, который готовился по той же программе.

– Случаются ли во время длительного полета – хотя космонавты готовились вместе, прошли тесты на совместимость, сдружились – некоторые трения и недопонимания друг друга?

– У некоторых экипажей это было, а у нас с Мусой Манаровым – всё нормально. Весь год.

Королёв, Челомей – соперничество двух великих конструкторов

– Скажите, верно ли, что после смерти Сергея Павловича Королёва советская космонавтика начала терять лидерство в соперничестве с американцами?

– Знаете, Сергей Павлович Королёв был большим авторитетом, ему были подчинены огромные ресурсы, как людские, так и финансовые, поэтому все основные решения принимал он, и никто не мог поколебать его в однажды принятом решении. А потом пошли другие люди, его замы, и последователи, и соратники, а индивидуальность – она у каждого присутствует своя, каждый свою толику вносил.

Существовала целая плеяда конструкторов и конструкторских бюро. Был Королёв, а совсем рядом – Владимир Николаевич Челомей. И между ними существовала достаточно высокая конкуренция. И Челомей не проигрывал Королёву. Королёвские детища – ракета «Союз», корабли «Восток», «Восход», «Союз», а у Челомея был комплекс «Алмаз», мощная ракета-носитель, которая выводила на орбиту 20-тонный спутник «Протон». Его ракета и сейчас летает. Челомеевская ракета.

– «Протон» используется с военными целями?

– Не обязательно. Очень много он выполняет и коммерческих проектов. А сконструированная Челомеем станция «Алмаз» потом была начинена другой аппаратурой и превратилась в королевскую станцию «Салют», хотя разрабатывалась она Челомеем. Его же – транспортный корабль для доставки оснащения. Из него теперь делают модули, которые приходят на космическую станцию. И им же была разработана капсула, космический корабль для доставки и спуска экипажей. Она в беспилотном режиме слетала 9 раз. Одна капсула дважды, одна трижды, т.е.он уже тогда делал корабль многоразового использования.

– Вероятно, такой корабль был значительно дешевле, чем «Шаттл»?

– Про «Шаттл» и говорить нечего! Совсем другие деньги. Наши тоже делали как бы вслед «Буран», чтобы доказать, что и мы можем; проект был закрыт, но он дал большой толчок в развитии различных технологий: и металловедения, и конструкторской мысли, радиоэлектроники.

– Вы дважды летали на «Шаттлах». Насколько заметна разница в ощущениях при полете на «Союзе» и на «Шаттле»?

– Если на орбите, то никакой. Там невесомость и тут невесомость. Перегрузка при старте одинакова, что на «Шаттле», что на нашем корабле. Но на нашем корабле она переносится значительно легче. Почему? Потому что мы находимся в кресле и ложементе, сделанном специально по фигуре конкретного космонавта. На «Шаттле» этого нет. Там металлическая доска, на нее ложишься, причем на тебе не скафандр, а примерно такой же высотно-компенсирующий костюм, как на пилоте сверхзвукового самолета. Сзади баллоны с кислородом. И на этих баллонах ты лежишь два с лишним часа.

С точки зрения посадки. Перегрузка может достигать 3,5-4G. Но если из-за какой-то неисправности происходит баллистический спуск, корабль войдет в атмосферу с перегрузкой до 9G. «Шаттл» садится по-самолетному. У него перегрузка при посадке не должна составлять больше 2G. Но слабое место «Шаттла» – во время старта возможно повреждение обшивки…

– Как вы общались с американскими астронавтами во время совместных полетов?

– Они во время подготовки изучали русский, мы – английский. В школе и в Академии я изучал немецкий. Необходимость в изучении английского языка ощутил в зрелом возрасте, за год до начала сотрудничества с NASA. Начал самостоятельно изучать. Когда приехал в Хьюстон, на подготовку, было очень трудно, особенно первый год. В космонавтике, в работе экипажа, существует множество сокращений; на русском языке они одни, на английском – другие, а знать их жизненно необходимо. Передо мной лег огромный том всех этих английских сокращений, поначалу его объем казался просто пугающим…

Как мы работали с американцами? Абсолютное их большинство относились с уважением и признавали наш авторитет в освоении космоса. Люди, побывавшие в космосе, становятся как бы единомышленниками.

– Слушая вас, мне подумалось, что если бы президенты великих держав были бы из космонавтов, то и всего этого бряцания оружием, разговоров о будущей волне и т.д. было бы на несколько порядков меньше. Вместо соперничества – сотрудничество.

– Не надо идеализировать космонавтов и сразу ставить их президентами. В каждой профессии человек должен пройти определенную подготовку. Когда Звездный городок перестал быть жилой территорией воинской части, и его передали Роскосмосу, у нас появились глава администрации, мэр и пр. И вот мне и Саше Волкову предложили такие должности. Мы поехали в Роскосмос. По дороге я спрашиваю: «Саша, тебе нравится работа мэра или главы администрации?» Он отвечает: «Нравится». Я говорю: «Ладно, я от такой должности откажусь, а ты, если хочешь, соглашайся». Волков три или четыре года был главой администрации Звездного городка.

Я считаю, что без желания нечего туда переться.

– Я немного другое имел в виду. Судя по тому, что вы говорили о том, какой прекрасной и беззащитной Земля выглядит с борта космического корабля, у космонавтов никогда не возникнет желание войны.

– Никогда! Побывав в космосе и увидев оттуда Землю, ты возвращаешься совершенно иным человеком. И ощущение того, как бережно надо хранить этот наш мир, остается с тобой навсегда.

В параллельных мирах

– Известно, что космонавты не любят, когда спрашивают, видели ли они НЛО. А видели ли бога, спрашивают? Сейчас даже зовут священника освящать ракету перед запуском...

– Кому это нравится, пусть освящает. Не хочу даже комментировать. У меня возникло представление, что мы живем разными жизнями. Мы одной жизнью живем, а они другой. Но параллельной. И эти параллельные линии не пересекаются. У каждого свой выбор в жизни.

Я воспитывался в нерелигиозной среде. И позерство тех, кто когда-то проповедовал Моральный кодекс строителя коммунизма, а теперь кричат на каждом углу о своей воцерковленности мне претит с детства. Я не люблю людей, которые за одну ночь меняют свое мировоззрение. Только что был ярым коммунистом, а теперь стал таким же ярым демократом. За одну ночь всё поменял. Значит, ты вообще не имеешь своего стержня, вообще не имеешь своего мнения. Или услышал и почувствовал, в какую сторону ветер подул, и уже бежишь по ветру. Я таких людей не переношу. А их очень много. Их можно смело назвать приспособленцами.

Семья

– Что такое семья космонавта? У вас ведь двое детей…

– Дочери, Марине, уже за сорок. А сыну Юрию за тридцать.

– Они пошли по вашим стопам?

– Нет. У них своя дорога. Дочь – финансовый аналитик, больше 20 лет проработала в Америке, потому что когда мы там готовили совместный полет, ей пришлось бросить институт, она закончила университет в Хьюстоне, защитила дипломный проект и работала там, а сейчас вернулась – и возвращаться в Америку не хочет. Сын до сих в поиске, но я не мешаю. Пусть ищет!

– Когда у вас был пожар на старте, ваша супруга Александра Рюриковна узнала об этом?

– Конечно, узнала. Я просто позвонил и сказал: «Так то и так то, полёта не будет, скоро вернусь».

– Подобные случаи тогда были засекречены?

– Подобных случаев больше не было. Не было никаких иных катастроф, кроме тех, которые мы знаем. Когда погиб Комаров; когда погиб экипаж Добровольский, Волков и Пацаев. А взрыв ракеты на старте, унесший многие жертвы, в том числе командующего Ракетными войсками маршала Неделина, к космонавтике не относится. Это немножко другой департамент.

– Во время полета, который длился год, вы связь с семьей имели?

– Конечно. Они приезжали в Центр управления полетами, устраивались телевизионные сеансы связи.

– Они очень волновались?

– Волновались, конечно. Но истерик не было никаких.

– Жене космонавта необходим твердый и сдержанный характер?

– А куда же она денется. Она вынуждена быть таким человеком.

Звездная эстафета

– Расскажите, пожалуйста, о центре международного конкурса для детей «Звездная эстафета», которой занимается ваша жена Александра Рюриковна. Вы же там бываете?

– Конечно, бываю. Это не центр; это люди, которые добровольно решили работать с детьми. У Саши есть партнеры, которые тоже вдохновились этим делом. Все работают совершенно бесплатно, никаких зарплат не положено. Они проводят конкурсы, определяют победителей. Александра не раз выбивала средства в московском и в федеральном правительстве, чтобы 50 победителей получили путевки в детский лагерь «Орленок». Проводили там космические смены. Я говорил Саше: «Ты еще можешь наколоться на этом деле; все на добровольных началах, случится какая-то ошибка, где-то оступишься – тебя родители потом засудят». Но пока, слава богу, не было такого.

Работа долгая и кропотливая. Детей надо привезти, разместить, организовать доступ в Звездный городок, а там пропускной режим. Надо подготовить сувениры, подарки, дипломы, наградить детей. Чтобы всё им запомнилось. Приходится искать спонсоров. К одному обращаются: «Вы можете оплатить печатание дипломов в типографии?» «Можем».

– Так что никакие миллиардеры не поддерживают?

– Ну, существуют же какие-то фонды. Если у кого есть знакомый миллиардер, к нему можно обратиться: мол, послушай, Петя, отвали нам какую-то малую толику. Фонды многое делают. Но у меня иногда возникает мысль – где появляются деньги, там пропадает душа. А вот эти ребята работают от души. Там нет денег, а качество и польза идет от желания. Из-под полы или из-под палки ничего доброго не получится.

– Вы говорили, что сейчас с набором в космонавты появились сложности из-за того, что у многих кандидатов здоровье не соответствует требованиям. Отчего это так?

– Вы посмотрите: сейчас очень значительный процент школьников имеет изъяны со здоровьем. В большей или меньшей степени. Когда я был маленький, в школе учился хорошо. Все домашние задания успевал делать на переменках. Домой приходил, портфель – и в лес с мальчишками. Кусок хлеба с собой взял, картошки взял, а остальное в лесу есть: ягоды там, грибы. Сами себе готовили, всё натуральное. Земляника и черника – это тот запас, на котором мое здоровье до сих пор держится. Без всякой химии, все лесное. А сейчас, когда во всех продуктах химия, детский организм очень заметно реагирует на это. Взрослого, выросшего на натуральных продуктах, трудно сбить с толку. А молодой организм слабеет, наматывает хвори.

– Наверно, проблема и в том, что исчезли равные возможности. Мои знакомые тренеры, проработавшие в спорте много лет, говорят, что сейчас платные спортивные секции многим не по карману… Вот и со здоровьем проблемы.

– Это уже социальная проблема. Но тут еще один фактор. В 90-е годы, когда все разваливалось, профессия космонавта перестала быть престижной. Все ж хотели стать финансистами, адвокатами, манагерами. Лишь бы что-то урвать, стать успешным. А кто считался успешным? У кого в кармане много денег. А мы шли в отряд космонавтов, не думая о деньгах. Ради идеи. Потому-то из нас и толк получился. А в 90-е годы ребят, которые шли по идее, стало все меньше и меньше… Хорошо, что эти годы прошли, что сейчас всё больше ребят идет в технические вузы. К нам на конкурсы приезжает всё больше ребят, а это уже профориентация. Они знакомятся с Центром подготовки полетов, с инструкторами, с космонавтами, в том числе с американскими астронавтами, которые постоянно бывают у нас в Городке. Американцы охотно встречаются с нашими детьми.

Раньше было так: в институтах объявляли: кто хочет участвовать в конкурсе на работу в космической области. Приходили по два-три человека. Потом стали приходить из разных областей, из разных институтов, совершенно непрофильных. На собеседовании обнаруживается, что кандидаты не готовы к тому объему знаний, который надо получить, у них базы не хватает. Но такие люди не нужны. Мы с ними будем маяться дет десять – и всё без толку! Нам нужны парни, которые уже определили свой путь, и эти детские конкурсы дают таких ребят. Потом эти ребята идут в хорошие вузы, и оттуда кто-то непременно придет к нам.

– А ведь в прошлом советские технические вузы были очень высокого уровня, а «Бауманка» (Московское Высшее техническое училище им. Баумана) вообще была одной из лучших в мире!

– Так «бауманка» вообще была нашим профилем!

– 90-е годы были временем достаточно уродливым. Но ведь не всю выросшую тогда молодежь они сделали моральными уродами?

– Думаю, небольшой процент.

– С этим согласны, увы, не все. Как-то от бессонницы я засмотрел по ТВ передачу «Право знать», в которой на вопросы отвечал Карен Шахназаров, кинорежиссер, человек безусловно уважаемый. Когда речь зашла о том, ехать ли на Олимпиаду без флага и гимна, он сказал, что спортсмены, которые согласны выступать без флага и гимна, не патриоты, т.к. выросли в 90-е годы, тренируются и живут все больше за границей и т.д…

– Я не согласен. Кто занимается делом, у того патриотизм все равно есть. Конечно, все это отстранение – оно сляпано и оно унизительно…

– И повод в том, что нашелся прохвост…

– Да. Но этот прохвост был готов заранее. Его просто раскрутили. Я, например, не верю, что все спортсмены из США, Норвегии и др. принимающие препараты, разрешенные исключительно для них, астматики. Все это замазано. Но ребята, откуда эти препараты пошли? От химически развитой индустрии. А США здесь лидеры. Конечно, в Пхёнчхан надо поехать и ответить победами. Если мы заблокируем все и не поедем, МОК по своей хартии имеет право отстранить нас еще на две Олимпиады. Мы потеряем весь запас молодежи, которая уже готовится к следующим и теми, которые за ними, Играм, а если все это у нас рухнет, то это очень плохо для спорта. И не только для спорта. Я считаю, что спорт высших достижений – не самоцель, он верхушка пирамиды, основание которой здоровые и занятые физической закалкой ребята. Я недавно был Тамбове. Там построили футбольный комплекс с несколькими полями. Детей там навалом! И все занимаются. И в будущее таких ребят я верю!

 


Новости клуба