Print this page

Пресса о нас

«Мне интересно было понять логику судеб Горького и Толстого»
«Мне интересно было понять логику судеб Горького и Толстого»
Элла АГРАНОВСКАЯ
06.06.2018

Наш собеседник - Павел БАСИНСКИЙ, известный российский писатель, критик и литературовед, автор биографических бестселлеров о русских классиках, написанных в стиле «нон-фикшн»

«Не называйте меня литературоведом»

– Откровенно говоря, встречи с литературоведами приводят меня в священный трепет: мне страшно, что никогда не сумею вникнуть в литературное произведение так глубоко, как они, что моё понимание литературного текста не соответствует их высокому уровню.

– Прежде всего, я не литературовед. Я кандидат филологических наук, защитил диссертацию на тему «Ранний Горький и Ницше», но я не литературовед. И книги, которые пишу, не анализ текстов. Больше того, я пришёл к убеждению, с которым многие, пишущие писательские биографии, не согласны: в таких книгах не надо разбирать писательские произведения. Это задача литературоведов, филологов, это нужно публиковать в специальных сборниках, обсуждать на конференциях, выпускать отдельными книгами небольшими тиражами. Занятие почтенное, очень нужное для академической филологии, но я занимаюсь немножко другим.

Когда вышла моя книга «Лев Толстой: Бегство из рая», на одном собрании ко мне подошёл наш крупнейший филолог, светило литературоведения Сергей Георгиевич Бочаров (он тоже занимался Толстым), и сказал: «Павел, в вашей книге совсем нет Толстого-писателя». Я задумался и понял: действительно, Толстого-писателя в моей книге почти нет. И меня самого это как-то испугало: может, я не тем занимаюсь, что-то неправильно делаю, ведь, по определению, считается, что если ты пишешь писательскую биографию, нужно разобрать то, что он написал, объяснить, почему он это написал, из чего исходил. Но меня интересует другое.

– Писатель как личность?

– Если говорить о Толстом, меня интересует Толстой как произведение. Понимаю, что получается постмодернистская штучка – Толстой как текст, но можно сказать и так: Толстой как текст, сам Толстой, его жизнь, его отношения с людьми, с женой, его отношения с миром, с государством, с церковью, с толстовцами, с революционерами. И прежде всего – с самим собой, потому что Толстой всю жизнь изучал самого себя.

Горький не создавал соцреализм

– Другой ваш персонаж – Горький.

– Здесь я могу сказать страшную вещь: мне нравится далеко не всё, что Горький написал. Какие-то вещи нравятся – «На дне», «Васса Железнова» «Дачники, «Варвары», «Егор Булычов и другие». Потрясающий драматург! А что касается прозы – у меня довольно сложное отношение к «Жизни Клима Самгина»: считаю, что это великий роман, наиболее полно описавший 40 лет на рубеже веков, но не могу сказать, что мне всё там нравится. Многое меня утомляет, странным кажется герой и вообще то, что автор, с одной стороны, выбирает главным героем человека, который ему очевидно неприятен, а с другой – вкладывает в него черты самого себя.

Мне не очень нравится горьковская публицистика, допустим. Но Горький как фигура меня просто завораживает. Его, как сейчас принято говорить, неправильно позиционируют. Ошибка даже не в том, что его сделали основоположником соцреализма, которым он точно не был, и даже термин придумал не он, а Гронский, это доказано. Но дело даже не в этом. Горького как бы ставили в хвост русской классической литературы – Достоевский, Толстой, Чехов, Горький. С другой стороны, он был основоположник советской литературы, хотя не написал ни одного советского произведения.

Горький – фигура рубежа веков, с конца XIX-начала XX века (то, что мы называем Серебряным веком) и до первых двух десятилетий советской власти, новой культуры, которую он не то чтобы создавал – она возникала на его плечах. Он был единственным из крупных авторитетных писателей, который всё-таки вернулся из эмиграции в СССР и возглавил это движение. И вот, когда начинаю размышлять об этой эпохе, я думаю: если представить её себе как мозаику, любого писателя, как ни странно, можно из неё вынуть, как пазл – дырочка будет видна, мозаика обеднеет, но она не рассыплется. Даже если мы Бунина уберём, потеря будет большая, потому что Бунин великий писатель, но эпоха не распадётся. А Горького вынуть нельзя, потому что он сам эпоха.

– Как человек, как писатель или как общественный деятель?

– И как человек, и как писатель, и как общественный деятель – эти вещи нельзя разделять. Как идеолог, как революционер, как человек, друживший с Лениным и в то же время – с Шаляпиным, с Леонидом Андреевым. В молодые годы мог абсолютно адекватно общаться с Львом Толстым и с Чеховым, в зрелом возрасте – переписываться с Лениным и с Василием Розановым (это две планеты!), а в поздние годы так же адекватно общался со Сталиным, вёл с ним деловую переписку. Не говорю, хорошо это или плохо. Возможно, плохо, хотя не всё так просто, но он мог, он слышал их всех. Эпоха, так или иначе, вращалась вокруг него. И любой серьёзный историк литературы это понимает. Он может как угодно относиться к Горькому, любить его, не любить, считать поведение Горького, когда он вернулся в Советский Союз, аморальным – эта поездка на Соловки, эта организация поездки писателей на Беломорско-Балтийский канал, то, что он Сталина воспевал. Но любой серьёзный историк понимает, что Горький – ключевая фигура, вокруг него всё вращалось.

И не случайно Томас Манн называл его мостом между Ницше и социализмом, это тоже одна из ипостасей Горького, потому что в начале века ницшеанство и социализм ещё не разошлись, они разошлись, когда появился фашизм. А в начале века социал-демократия, социалистические настроения вполне совпадали с ницшеанскими. В этом плане ранний Горький – и как социалист-революционер, и, безусловно, как ницшеанец, – тоже воплощал эту связь. А кроме того, он невероятно интересный человек, с невероятно интересной биографией. И дело не в том, что у него было много женщин, на самом деле не так много их и было. Но то количество событий, в которых он принимал участие, то количество писем, которые написал (их сейчас издали – больше 10 тысяч писем, и не какие-то писульки, а письма, произведения) – это всё очень серьёзно.

«В основе моих книг – факты и документы»

– Горький - не самый любимый мой писатель, но я вовсе не стремлюсь умалить его значимость. Я уже поняла, что вы не случайно пишете о Горьком и Льве Толстом.

– Толстой то же самое. Известна фраза Суворина, издателя «Нового времени», что в России два царя - Николай II и Лев Толстой, только Николай II ничего не может сделать с Толстым, а Толстой расшатывает его трон, как хочет. То, что я пишу – это скорее всё-таки биографии, но тоже не просто биографии. Это не классические биографии – родился, женился, написал то-то, с ним произошло то-то и то-то...

– А потом он умер.

– Мне интересно понять некую логику судьбы этих людей. Поэтому, скажем, книга о Горьком начинается с его смерти, очень странной, с ночного приезда к нему Сталина, с того, что он фактически уже умер, а потом вернулся с того света и прожил ещё 9 дней. Дальше я пытаюсь понять логику этого никому не известного юноши, который работает в Казани, ворочает пудовые мешки с мукой, месит тесто, а в минуты отдыха читает Шопенгауэра. Он и Маркса читал, но пытался понять самого интересного европейского философа Шопенгауэра – он так формировался.

– Словом, в своих книгах вы ничего герою не приписываете – всё, что с ним происходит, было в реальности?

– Это всё-таки писательские книги, но, в принципе, ничего никогда не придумываю. Я не могу написать: «Толстой подошёл к окну и подумал...», а дальше – что именно он подумал.

– О, это мы видим сплошь и рядом!

– Когда читаю такие книги, сразу выбрасываю.

– То есть вы пишете строго документально? А читается как роман.

– Это другой жанр нехудожественной литературы, который производит художественное впечатление, но на другом материале – не на том, который ты придумал, не на каком-то твоём жизненном опыте, а на документах, в широком смысле: архивные документы, письма, воспоминания, дневники. Они обладают невероятной художественной энергией, нужно только её вскрыть, нужно только её показать. Человек искушённый, который много читает, работает с мемуарами, с архивными документами, это и так видит. А широкий читатель не будет читать изданный архив, с комментариями, сносками, ему нужно показать энергию, которая там хранится, сюжеты, которые там хранятся.

Приведу простейший пример. Есть книга «Тайна гибели Владимира Маяковского», основанная на документах из разных архивов, в том числе специальных: допрос Полонской, воспоминания людей, которые знали Маяковского и видели его в последние дни. В частности, там есть несколько анонимных донесений некоего человека, который рассказывает, как Маяковский вёл себя в последние дни перед самоубийством, что он говорил, как выглядел. Его имя неизвестно, поскольку это писалось для органов – они-то знали, кто он, мы не знаем. Но когда читаешь эти донесения, ты понимаешь, что человек был очень близок к Маяковскому, потому что описывает застолья, где присутствует очень узкий круг людей, в основном писателей. То есть, скорее всего, это кто-то из писателей, приближённых к Маяковскому, а их не так много.

– В принципе, высчитать можно?

– Теоретически можно. Я не стал, но кто-то мог бы этим заняться и выдвинуть свою версию. Это к тому, что документ несёт в себе сюжеты, интриги и невероятно увлекателен.

 


Новости клуба