Print this page

Дискуссии

Современен ли сегодня Достоевский?

20.06.2018

Дискуссионная встреча на эту тему с известным историком литературы, преподавателем Литинститута имени Горького и факультета журналистики МГУ, поэтом и телеведущим Игорем Волгиным состоялась 19 июня 2018 года в пресс-салоне клуба «Импрессум».

Местом встречи на этот раз стало уютное кафе таллинской гостиницы Schlössle. Пообщаться с российским интеллектуалом, всемирно известным исследователем жизни и творчества Федора Достоевского Игорем Волгиным были приглашены: журналист, писательница и кинодокументалист Элла Аграновская; журналист газеты «Столица», культуролог Борис Тух; журналист и деятель культуры Этери Кекелидзе; журналист Радио 4 Александр Лукьянов; деятель культуры Марина Теэ; журналист Ирина Калабина; актер Русского театра Эдуард Теэ; актриса Русского театра Татьяна Маневская; поэтесса Елена Ларина.

Главный редактор газеты «Комсомольская Правда» в Северной Европе» и соучредитель клуба «Импрессум» Игорь Тетерин поприветствовал всех на новом месте и признался, что нынешнего гостя непросто представить, ибо круг его занятий очень разнообразен и всюду он добивается несравненных высот. И предложил присутствующим построить дискуссию в свободном формате вопросов-ответов. Далее слово было предоставлено Игорю Волгину.

- Я начал печататься очень рано, – сказал гость, представляясь собравшимся, – в двадцать лет мне дал напутствие в Литературной газете тогдашний классик Павел Григорьевич Антокольский. И первыми книгами были сборники стихов. Они были замечены, достаточно популярны. А потом, когда я стал заниматься Достоевским, я ушел в т.н. историческую прозу и много десятилетий занимался неизвестными сюжетами, связанными с жизнью великого писателя. Этим лакунам в его творческом пути посвящены мои книги. А потом, лет десять назад, снова стало писаться – редкий случай в литературе, когда человек спустя много лет возвращается к стихам. О них писал Евтушенко, они печатаются. Так, можно сказать, замкнулся круг.

Если говорить о Достоевском, то важна книга «Последний год Достоевского». Последний год в жизни писателя – это как бы завершение сценария. Жизнь большого писателя – еще один роман, обладающий внутренним сюжетом, и в конце срабатывает тайная мысль сценария. Трудно представить конец Толстого или Пушкина иным, чем он был. Есть некая закономерность. Еще одна книга называется «Колеблюсь над бездной» – это строчка из самого Достоевского. В ней речь идет о малоизвестных отношениях Достоевского с царским домом. Вечная русская тема – писатель и власть.

Писатель рассказал о своей второй книге «Пропавший заговор» – об участии Достоевского в деятельности кружка петрашевцев. Создалось впечатление, что Игорь Леонидович знает жизнь Достоевского во всех подробностях, словно был его близким другом или соседом. Кстати, отмечено было то обстоятельство, что в квартире, соседней с Достоевскими, жили народовольцы. Революция как будто подошла к смертному ложу писателя.

Еще одна книга – «Уйти ото всех» – скорее о Толстом, а также об особых отношениях Достоевского и Толстого, которые, будучи современниками, никогда не встречались, но взаимодействие имело место: ведь писатели общаются через тексты друг друга.

Волгин также рассказал о своей литературной студии, которая существует уже 50 лет, с 1968 года, и оттуда вышли замечательные поэты: Юрий Кублановский, Дмитрий Быков, Инна Карбаш, Елена Исаева, Евгений Бунимович, Алексей Цветков, переводчик Евгений Витковский и многие другие.

Программа «Игра в бисер» о мировой классике – единственная современная литературная программа на Российском ТВ. Названа по роману Германа Гессе – игра всеми смыслами мировой культуры (хотя, добавил гость с улыбкой, некоторые зрители думают, что это значит «метать бисер перед свиньями»). Вышло уже около 200 передач. Темы самые разные – от трилогии о Незнайке до Солженицына и Кафки. Каждая передача заканчивается фразой «А еще читайте и перечитывайте классику!»

Игорь Тетерин предложил перейти к дискуссии.

Александр Лукьянов спросил об еще одном амплуа гостя – вице-президент Российского пен-центра, и попросил рассказать об его работе. Выяснилось, что пен-центр недавно пережил большой раскол. В первых пен-центрах могли участвовать только литераторы или критики. Сейчас на западе появились пен-клубы, в которые может вступить любой, лишь бы платил взнос. В России же в пен-центре только литераторы, но некоторые из них пытались превратить пен-центр в политическую партию. Центр разделился. Многие ушли. Однако и сейчас продолжается деятельность Российского пен-центра, целью которой является, например, защита прав заключенных писателей, выпуск книг, совместные проекты.

Дискуссию продолжила Этери Кекелидзе:

- Несколько лет назад я разговаривала с одним западным интеллектуалом и спросила: откуда у вас такое мнение, что русские – ненадежные люди, что на них нельзя полагаться ? – «От вашей классической русской литературы!» Может ли русская литература создать такое впечатление?

Гость реабилитировал русскую классику такими словами:

- Как писал Чехов Суворину: «Вы напрасно думаете, что литература отвечает на вопросы, она их правильно ставит» – в «Онегине», в «Войне и мире». Конечно, героя типа «делать жизнь с кого» у нас нет. Была попытка сделать героем Рахметова. Не бог весть какой художественный образ, но как образец, как Павка Корчагин. А так кто в русской литературе образец для подражания? Штольц, что ли, или Обломов – который переигрывает Штольца по высшей ставке, но Россия Обломовых не выживет, а Россия Штольцев – может быть? У Достоевского какие положительные герои? Алеша Карамазов, который, по моей версии, становится цареубийцей? Это о продолжении «Братьев Карамазовых», казалось бы, совсем далеко от того, что написано раньше. Россия – страна маятника. Мы существуем между белым царем и красным террором, у нас нет промежуточных вариантов. Это русская черта – дойти до края бездны, в нее сверзнуться, потом побежать каяться. Толстой тоже в своих рассуждениях о религии доходит до крайнего кощунства. Вопрос в том, как это понимают на западе.

- Так и понимают, – широк русский человек, надо бы сузить! – высказалась Этери Кекелидзе.

- Нет-нет, у Достоевского не русский человек, а просто человек. Но у нас сузилось только государственное, историческое пространство. А человек стал еще шире, еще безразмернее со своими падениями, желаниями, почесываниями, как говорил Достоевский. Возникают парадоксальные вещи. Ну, казалось бы, что Японии до русского менталитета? Тем не менее японец Куросава снимает «Идиота». И это одна из лучших экранизаций Достоевского.

Ирина Калабина задала вопрос об антисемитизме Достоевского, о котором часто говорят – это его внутренняя установка или нечто другое?

- Не было ни одной конференции, где бы это не упоминалось. Это вечный русский вопрос, громадная тема, которую в двух словах не объяснишь. Конечно, если брать формально, вот в «Дневнике писателя» – можно это понять как ксенофобию и антисемитизм. Но он там же говорит, что нужно давать евреям в России все права. Можно использовать эти тексты как антисемитские. Покойный Анатолий Рыбаков, автор «Кортика», мне рассказывал, что когда он воевал, немцы сбрасывали листовки на наших позициях с цитатами из «Дневника писателя». И с тех пор он невзлюбил Достоевского. Можно понять – потому что можно обыграть и так, и этак. Какие-то фразы выдрать из контекста, и вот фашисты это использовали. Это проблема, да, но проблема, связанная не только со временем Достоевского, а со всей русской историей. Некоторые просто кроме этой проблемы, никаких других не замечают. Антисемитский писатель – и все, на этом все заканчивается.

Александр Лукьянов спросил: «Близость художника к власти – это проблема именно России? Например, для зарубежных музыкантов выступить перед военнослужащими во Вьетнаме или в Корее – нормальное дело. А стоит кому-то из России приехать и спеть среди своих же соотечественников в солдатской форме, как начинается шельмование…»

- Ну да, это тоже наша черта. Вообще это проблема «поэт и власть». «Поэт в России больше, чем поэт»: на Западе писатель не обладает такой властью над умами. Это начинается еще с Державина: «И истину царям с улыбкой говорить». А когда Пушкин пишет статью о Радищеве, он заканчивает так: «Нет истины без любви». Очень интересная формула.

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

Американцы спокойно воспринимают, когда поэт или певец едет в горячую точку. У нас это тоже считалось нормальным при советской власти. Мы как молодые поэты ездили выступать куда угодно: на корабли, к подводникам, эти поездки помогали поднять тиражи журналов. Сейчас считается, что если ты едешь, скажем, в Сирию, то потакаешь власти, все переходит на чисто политическое противостояние. Это неправильно. Почему, если человек поехал в места боевых действий, где реально опасно, нужно сразу же предполагать самое худшее? Зачем сразу подозревать в нем корыстные, неблагородные побуждения? Либеральная общественность заранее подозревает такого человека. Это то, что Достоевский называл «Либеральная жандармерия».

Евтушенко ранний писал: «Хочу, чтоб друзья повторяли, у гроба печалью делясь: товарища мы потеряли в борьбе за советскую власть». Он тогда искренне верил в социализм с человеческим лицом. У нас нет вариантов: либо дикий социализм, либо дикий капитализм.

- Дмитрий Быков предлагал такую трактовку песни Окуджавы «Надежда», что комиссары в пыльных шлемах – это враги красных – высказалась Ирина Калабина.

- Бред! Я очень люблю Диму, это мой студиец, но, конечно, Окуджава писал так, как писал. Он сам из семьи коммунистов.

Элла Аграновская задала два вопроса, первый из которых был об ожесточенности либерально настроенной интеллигенции: «Я читаю Фейсбук и просто чумею от этой ненависти: к правящему режиму, министру культуры и так далее. Чего они хотят?»

- Это синдром, это комплекс какой-то неудовлетворенности социальной, – предположил Игорь Леонидович, – и это не всегда защита народа. Под видом защиты униженных и оскорбленных они часто преследуют только свои корпоративные интересы. Это то, что говорил Достоевский, кстати: хорошо, будет парламент, вы будете еще пушек в бюджете выпрашивать на этот народ. Вы будете свои интересы защищать, а не народные. А в случае разрушения государства первыми жертвами падают те же либералы. Вспомните «Грядущих гуннов» Брюсова:

Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.

Это такая поза интеллигентская. И они пришли и уничтожили… Пришел тот, кого Мережковский назвал грядущим хамом. Это все произошло, и первой пала интеллигенция. Это железный закон, но, к сожалению, уроки не идут впрок. Такова кровавая изнанка либерализма, которую открыл еще Достоевский. Первой жертвой падают те, кто разрушает власть.

- Я не выступаю в защиту режима, – продолжил Волгин, – У меня очень большие претензии к существующей власти, но если она распадется, это будет конец для всех.

Второй вопрос Эллы Аграновской был таким: «В какой момент литература становится классикой?»

- Когда автор умирает. Хотя о некоторых я мог сказать это и раньше. Наша телепрограмма «Игра в бисер» – вся о покойниках. При жизни были только о Рэе Брэдбери, Умберто Эко и Евтушенко, с его участием. С Фазилем Искандером, увы, не успели. Я думаю – кого еще пригласить, поколение ушло! Из шестидесятников остался Наум Коржавин. О нем планируем программу.

Вообще трудно найти критерий определения писателя как классика. Шутка есть такая – писатель сдал анализ мочи, крови, кала – оказалось, гений.

Элла Аграновская рассказала, что в свое время она очень спорила с писателем и другом Сергея Довлатова Валерием Поповым, останется ли Довлатов в литературе. Попов утверждал, что да, Аграновская – что нет (на это Игорь Тетерин заметил, что, возможно, это потому, что таллинские журналисты, многие из которых сами попали в герои «Компромисса», Довлатова помнят живым, порой не совсем трезвым).

Игорь Волгин, вступив в полемику о Довлатове, сказал, что сами споры о писателе – это уже признак классичности, и сообщил, что недавно были записаны два выпуска его телепрограммы о Довлатове – по «Компромиссу» с участием Елены Скульской и того же Валерия Попова, и «Заповеднику».

- Вынести сейчас вердикт невозможно, – добавил гость, – но факт, что Довлатов создал жанр, который нельзя воспроизвести – писать так, как он, не может никто.

Эдуард Теэ спросил:

- Еще когда Холодов, Листьев, Боровик работали на ТВ, Сергей Капица сказал: «С таким ТВ мы войну не выиграли бы». Сегодня у нас единственная литературная передача в стране – Ваша, на единственном канале, который находится в оппозиции. Когда Михаила Ефремова спросили, почему на телевидении теперь все орут, он в шутку ответил: «Эстетика поменялась». Что происходит с телевидением, ваше мнение?

- Я то же самое сказал однажды на одной передаче, мол, неизвестно, пережили бы мы сейчас войну, на меня все как набросились! А на самом деле отдельные подвиги есть, но большая война требует подвига всего народа. А народ – развращен, прежде всего эстетически и этически. В ток-шоу Малахова люди начинают драться, ругаться матом, зная, что находятся под прицелом камеры, это будет видно на всю страну! Можно дать в морду оппоненту, выругаться в эфире – и это только повысит рейтинг. Само телевидение провоцирует человека на эти вещи. Я писал в одной своей статье, что надо беречь не литературу от мата, а мат от литературы. Мат – это некий сверхъязык, но когда он введен в печатный текст (или звучит в публичном пространстве), он в большинстве случаев становится пошлым.

Разговор о проблемах современного телевидения продолжался еще какое-то время и был весьма эмоциональным. Говорили, что деградация телевидения происходит с попустительства и даже под эгидой властей. Спрашивали, возможно ли, чтобы «Игру в бисер» показали на Первом канале (вопрос вызвал смех в зале и ответ Волгина: «Только если бы я стал министром культуры!») Впрочем, Игорь Тетерин, сглаживая острые моменты, сделал два замечания: что все же канал «Культура» не оппозиционный, а государственный, и благо, что государство выделяет деньги на него, пусть его и не транслируют в Эстонии. А руководители телеканалов, большинство из которых сегодня частные, ставят цель повысить рейтинги и, соответственно, рекламные доходы. Конечно, признал Тетерин, очень большая пошлость заключается в том, что телевидение показывает «клубничку» , которую «пипл хавает», но при этом очень жаль, что множество людей сидят у экранов и смотрят белиберду. Но полностью телевидение пока все же не деградировало.

К разговору подключилась Марина Теэ, которая, сердечно поблагодарив гостя за его исключительную и познавательную передачу, а клуб «Импрессум» за интересных гостей, спросила, как создаются писательские биографии теперь, когда есть доступ ко многим неизвестным ранее материалам, есть ли серьезные исследователи, много ли сейчас «чернокопателей», которые из этого делают шоу?

- Я не люблю жанр беллетризованных биографий, – ответил гость, – иногда слова, которые писатель действительно сказал, в романе звучат просто комично. Представляете, Пушкин говорит: знаешь, Наташа, чёрт побрал меня родиться в России с умом и талантом! А Толстой: знаешь, Соня, не могу молчать! Биография – это версия, важно, чтобы она подтвердилась.

Я пишу книги биографические. Они как бы документальные, но очень много зависит от того, кто пишет. Важно найти соотношение автора с героем, найти некую тональность, стилистику, оптику правильную, не скатиться в популизм и не уйти в сухую ученость.

Поэтесса Елена Ларина сказала, что у большинства творческих людей есть проблема, как вовремя остановиться, понять, что хватит шлифовать, лучшее – враг хорошего, высшая стадия – вот она, не замазать ее, не перемучить. И поинтересовалась, есть ли такая проблема у Волгина как поэта.

- Это тайна некая. Я вижу, но я не могу это объяснить. Просто чувствую, что это вот так и никак иначе… Знаете, когда Блока спросили, почему в поэме «Двенадцать» «впереди Исус Христос» и предложили заменить образ, он не смог это сделать: нет, все же Христос. Он сам не знал, почему.

И в стихах: когда ты видишь, что это свершилось – это либо есть, либо нет. Поэзия – это еще всегда и способ самосовершенствования. Ты не стих совершенствуешь, ты себя совершенствуешь и доводишь до состояния, когда ты можешь это написать.

Игорь Тетерин заметил, что было бы вполне логично гостю клуба после этих слов почитать стихи. И они прозвучали – из книги «Персональные данные», которая уже стала библиографической редкостью.

Как всякий лирик, Игорь Волгин вдохновляется чувством, а чувства поэта могут быть вызваны многими событиями: и любовью, и рефлексией на темы культуры и природы, и социальными трагедиями, как расстрел евреев в Бабьем Яру или пожар в «Зимней вишне». Пронзительно стихотворение Волгина об уходе родителей, которые умерли один за другим в 2002 году.

Из текстов поэта легко проследить события его жизни. Одно стихотворение о собаке – почему бы и нет? Волгин не первый поэт, посвящающий стихи братьям нашим меньшим – недаром сам цитирует Есенина, но в его строчке называет кличку другой собаки – может быть, своей собственной?

И после чтения стихов еще долго не кончалась оживленная неформальная беседа.

 

С общим ходом дискуссии вы можете познакомиться, посмотрев видеоотчет об этом мероприятии.

Видео размещено в YouTube, откроется в новом окне.

 

Фото: Карина Вауc

 


Новости клуба