Print this page

Пресса о нас

Игорь Волгин о клиповой культуре как плате за свободу слова
Игорь Волгин о клиповой культуре как плате за свободу слова
Вадим Анцупов
20.06.2018

Российский историк, литературовед, поэт и телеведущий Игорь Волгин в интервью Sputnik Эстония рассказал о клиповой культуре, современной журналистике и исторической особенности Российской империи

Историк по образованию, специалист и в области литературы, и в области истории, Игорь Волгин отличается глубоким пониманием тонких взаимосвязей этих предметов и их влияния на культуру.

Культура же, в свою очередь, по его убеждению, управляет миром.

- Игорь Леонидович, мне приходилось сталкиваться с мнением, что в связи с развитием социальных сетей современная новостная журналистика уйдет в прошлое, потому что непосредственно люди становятся поставщиками новостей. Так ли это? Или все-таки роль журналиста останется неизменной?

— Я всегда говорю своим студентам, будущим журналистам, что они не делают новости, а комментируют их. Однако, кстати, современная журналистика иногда все-таки делает новости — фейки — искусственные новости, искусственные сочетания фактов или полуфактов.

И в этом случае журналистика сама выступает в провоцирующей роли делателя новостей. Классическая же журналистика новости не делает. Она их лишь комментирует или интерпретирует каким-то образом.

Сегодня часто новости подаются уже как некий решенный факт, уже окрашенный соответствующим образом. Оптимист говорит, что зал наполовину полон, а пессимист говорит, что зал наполовину пуст — можно подать новость и так, и так, но эффект от формы подачи будет различный. Современный журналист часто все больше вытесняет историю и навязывает свои взгляды, подает новости не объективно, а как некую оценочную вещь — с его точки зрения, происходит нечто. В зависимости от его убеждений, его пристрастий он выдает новость под тем или иным углом зрения. Поэтому объективность журналистики сегодня под большим вопросом.

- Как, на ваш взгляд, сохранить в этой профессии объективность?

— Это зависит от школы журналистики, от того, чему журналиста учили, от традиций, на которых он воспитывался.

У нас ведь есть замечательные традиции журналистики, есть целая плеяда великих журналистов — Юрий Щекочихин, Ярослав Голованов и другие. Это, в первую очередь, школа. Во вторую очередь, многое зависит от совести журналиста и его профессионализма, от того, насколько он ангажирован. Если он ангажирован в какой-то системе, он будет подавать новость, освещать ее, в этой системе. Конечно, существует какая-то независимая пресса, но и в ней есть только относительная независимость. Сейчас трудно найти независимого журналиста, который был бы абсолютно свободен от любых пристрастий, от любых связей в прессе. Такие есть, но их крайне мало.

И этот процесс идет во всем мире и в любой журналистике.

- Вы согласны, что зависимость прессы или лишь относительная независимость журналиста отчасти способствуют той информационной войне, о которой сейчас говорят, а отчасти вытекают из нее?

— Конечно. Это все элементы той самой информационной войны. В информационной войне нет нейтральной полосы и не может быть.

Некоторые журналисты пытаются сохранить объективность. Но опять же, насколько они повязаны общественными условиями в государстве, насколько свободны или зависимы от тех или иных корпораций. Это достаточно сложные вещи. Журналистика пытается играть самостоятельную роль, но перспективы у нее в этом смысле не очень.

- После законодательной, исполнительной и судебной власти пресса считалась раньше четвертой властью в государстве по степени влияния на общество. Так ли это сегодня?

— К сожалению, пресса сегодня уже не еще одна власть. Более того, я вижу, как с годами понижается престиж журналистики. В период 60-70-х годов, даже в какой-то степени 80-х, если в прессе выходил какой-то материал, реакция со стороны властей была мгновенной.

Сегодня можно написать все, что угодно, и это все уходит в свисток, в никуда — в ответ на поставленный вопрос ничего не предпринимается — как некая плата за страх, за свободу слова. Ты можешь писать все, но это никак не влияет на общественные процессы, на власть в стране. А если и влияет, то очень редко. Если сам президент обратит внимание и скажет свое слово, то будет реакция. В остальном всё, что идет со стороны журналистики, пробуксовывает, или проходит незаметно, или быстро забывается. Внимания, доверия и уважения к печатному слову, как это было раньше, уже нет.

Более того, появился термин "журналюга", то есть престиж профессии очень упал. Если раньше журналист был защитник нравов, защитник обиженных, то сейчас этого практически нет или почти нет. Мы видим примеры, когда журналисты покупаются. И это мировая тенденция.

- Игорь Леонидович, чтобы сохранить человека человеком, какой должна быть материальная культура? И должна ли она быть некой готовой формой, которую остается только принять?

— Конечно, мы уже с головой живем в обществе потребления. Сложный вопрос, ведь культура сейчас клиповая — клиповая литература, клиповые фильмы, используются вещи-клипы. В основе всего клип как некий сюжет, который срабатывает, и такая культура наиболее воспринимается. У меня есть стихи, которые часто цитируют:

И Бог мычит, как корова,

и рукописи горят.

…Вначале было не Слово,

а клип и видеоряд.

О, дивный мир этот тварный,

пою тебя и хулю,

хотя мой запас словарный

давно стремится к нулю.

Это художественное описание процесса, который сегодня происходит.

- А что делать? Извечный русский вопрос. Ведь человек мельчает.

— Да конечно. Человек мельчает. Человеку это нравится, и он привыкает к клиповым значениям, к культуре значений, которые даются в готовой упаковке. Что делать? Зависит от состояния, умонастроения общества, от воспитания, которое закладывается с детства, многое зависит от школы.

Не бывает общества отдельно, а культуры отдельно. Именно школа, образование закладывают восприятие культуры. Сегодня образование поверхностное, даже говорят, что рано в школе изучать Пушкина и Достоевского, потому что дети не воспринимают. Но дело в том, что какие-то вопросы, которые волнуют молодых людей, закладываются в школьном возрасте. Ведь Достоевский, как ни странно, молодежный писатель — у него все герои молодые, — и поднимает он вопросы вопросы молодых людей. Я понимаю, что школьник целиком не воспримет "Преступление и наказание". Но он соприкоснется с этой проблематикой, и что-то западет в его сознание.

У Евтушенко есть строки о мальчике, который еще только должен родиться:

Все те места, что пропускал я в книжках,

он не пропустит.

Он и тут сильней.

Поэт предполагал более глубокое восприятие культуры, литературы, поэзии в частности.

- Но современная система образования отличается от того, которое мы получали в Советском Союзе. Это плохо или хорошо?

— Образование сегодня во многом клиповое, кстати. Тут все зависит даже не от системы, а от учителя. Если учитель, которого я не уважаю, говорит правильные вещи, я ему не поверю, если истина идет через него, я ее не восприму. Фигура учителя важна. В школах должны работать самые лучшие кадры.

- Но кадры готовят для этого же клипового образования. Что же будет на выходе?

— А мы видим. ЕГ — это клиповое образование, это самый настоящий клип. И мы уже видим результат. Я могу судить по высшей школе, где уже десятки лет работаю на факультете журналистики и наблюдаю за поколениями. Качество студентов с каждым годом ухудшается, потому что студентов все время облегчают. Еще Достоевский говорил о том, что облегчать ребенка не надо.

Сегодня в университеты приходят люди со смазанным историческим сознанием, когда 1937-й год не отличается от 1977-го и век XIX от века XVIII. Люди сегодня заканчивают университет, не записавшись в библиотеку, потому что есть интернет. Раньше такого не было. Раньше был фундаментальный подход.

Я помню, чтобы написать курсовую, надо было пойти в библиотеку, найти нужную книгу самому, а это был целый процесс. Не нажать кнопку и получить готовое, а отобрать нужную книгу из массы других. А потом целыми днями выписывать материал. Информацию добывали, и она откладывалась.

А сегодня информация доступнее, но она не запоминается. Чем выше технический прогресс, тем ниже качество человека.

Чем доступнее информация, тем быстрее она выветривается. Когда мои студенты идут на экзамен с телефонами, и все ответы сдувают, у них в головах ничего не остается. Андрей Вознесенский сказал: "Все прогрессы реакционны, если рушится человек".

- Русские обладают высокой долей эмпатии, легко воспринимают другие народы и культуры, легко уживаются с ними. Но не кроется ли опасность в этом — не растворяет национальную самость русских?

— Еще Достоевский говорил об особенности русской нации в восприятии чужих миров, вживании в менталитет других наций.

И Лермонтов в поэме "Герой нашего времени" писал о том, что русский человек легко воспринимает чужие религии, образ жизни, вживается в это. Это все черта российской империи — она не была раздираема конфессиональными и национальными противоречиями, в ней не было крупных конфликтов на уровне государства. Это черты русской нации, которая собирает вокруг себя, — не толерантность, нет, а понимание, уважение, внутренний такт по отношению к другим. Поэтому и могла существовать империя, где уживалось множество разных народов и не было навязывания себя.

- Не опасно ли русским быть такими?

— Россия была всегда формообразующим началом. Россия исторически существовала, как собирательное начало, формообразующее начало, как цементирующее начало пространства географического, исторического, духовного. Она в этом качестве существовала всегда и так себя позиционировала.

И есть точки, которые после распада Союза были не решаемы вне этого начала. Я это еще тогда, во время распада СССР, говорил: Кавказ, Крым и другие — всегда было одно пространство. И именно они превратились в горячие точки. Тогдашняя погоня за суверенитетом, принятие Верховным Советом России декларации о независимости России (от кого?) — это была величайшая историческая глупость.

- Разве это не был общий тренд в бывших союзных республиках?

— Ну общий тренд. Но от кого независима Россия? От себя. Кто-то из американских политологов правильно сказал, что все империи в истории распадались движениями из периферии, а Россия — это единственная империя, которая распалась из центра.

Единственный случай в истории, когда сам центр, из Москвы, спровоцировал сепаратистские движения.

- И что сегодня? Что-то меняется в сознании русских теперь?

— Теперь уже другое дело. Что-то меняется, но очень медленно. У нас же две крайности. Мы — страна крайностей. У нас маятник идет, сшибая всё, справа налево и слева направо без промежуточных остановок. Белый царь на белом коне либо красный террор.

Никаких промежуточных моментов.

- Игорь Леонидович, вы не любите слово "литературовед". Каким бы термином в отношении своей работы вы его заменили бы?

— Я считаю, что лучше употреблять в отношении того, чем я занимаюсь, термин "историк литературы". Я занимаюсь историей литературы, как динамическим процессом, как процессом, где есть история литературы. Но история литературы включает в себя и общую историю. Эти вещи неразделимы.

 


Новости клуба