Print this page

Пресса о нас

Игорь Волгин: Достоевский сказал – «Россия стоит на краю пропасти, колеблясь над бездной»
Игорь Волгин: Достоевский сказал – «Россия стоит на краю пропасти, колеблясь над бездной»
Борис Тух
25.06.2018

Игорь Леонидович Волгин (р.1942), историк литературы, доктор филологических наук, блестящий исследователь творчества Достоевского, автор и ведущий интеллектуальной передачи на канале «Культура» «Игра в бисер». И прекрасный поэт. Беседовать с ним – наслаждение.

Мы – страна-маятник

Развернем мысль, выраженную в заглавии статьи.

Игорь Волгин: Достоевский сказал – «Россия стоит на краю пропасти, колеблясь над бездной». Что такое – колеблясь над бездной? Это статическое состояние России.. Говорят, что когда Александру Третьей сказали, что Россия колеблется над бездной, он ответил:«Когда она не колебалась».

Мы страна-маятник. У нас маятник колеблется от белого царя к красному террору сбивая все на своем пути. Все предыдущие модели сносятся. Ничего среднего. Всё – крайности. Вот такая экстремальная страна.

Мы все воспринимаем всерьез и надолго. Это и есть всемирная отзывчивость русского человека, о которой говорил Достоевский. Почему нигде на Западе марксизм не получил такого распространения, как у нас? Потому что Россия, как сказал Ленин, выстрадала марксизм. То, что на Западе считается научной гипотезой, на нашей морозной почве дает странные растения.

- Простите, Игорь Леонидович, но в России с марксизмом произошло именно то, о чем говорил Достоевский. Русским гимназистам дали карту звездного неба – и они вернули ее исправленной. Дополнив марксизм диктатурой пролетариата.

- Очень точное замечание. Это русская черта.

- В книге «Последний год Достоевского» вы очень много говорите о двойственности русской революции. В нее шли и бесы, и чистые бескорыстные души. Но.. Вы сами считаете, что великие люди уходят вовремя. Достоевский ушел до 1 марта 1881 года. Мог бы он сделать после 1 марта Алешу Карамазова, которому в романе была предуготована смерть на эшафоте, своим героем? И что характерно. В последние два десятилетия в России пересматривается отношение к революционерам. И декабристы не были такими уж прекрасными мечтателями, и народовольцы – террористы и убийцы. То есть происходит проекция исламского терроризма на них. Чем это вызвано и есть ли в том доля правоты?

- Понимаете, исламский терроризм отличается от терроризма народовольцев тем, что он безадресный. У Евгения Винокурова есть такие строчки: «И террористка, зла, простоволоса, в толпу бросает бомбу, хохоча» Фанатик-самоубийца не различает конкретных лиц. Его не интересуют убиваемые им без разбора статисты. Он тащит с собой в могилу весь мир.

Все теракты «Народной воли» были адресными. Правда, 1 марта погибли случайные люди, собравшиеся посмотреть на выезд императора.

- И Степан Халтурин, который подложил бомбу в Зимний дворец, царя не убил, но убил 11 солдат, героев русско-турецкой войны, зачисленных на службы во дворец за свои подвиги. И еще с полсотни человек ранил.

- Да, и это скомпрометировало террор.

Начало – в стихах

- Игорь Леонидович, я помню, что еще школьником приобрел сборник стихов молодых авторов, выпущенный году в 63-м, и там были ваши стихи.

- У меня первый сборник вышел в 65-м. А первая большая публикация была в «Лит.газете» летом 62-го года, и напутственное слово к ней написал Павел Антокольский. Газета вышла, когда мы с агитбригадой студентов ездили выступать перед строителями Братской ГЭС, И вот я в Иркутсе покупаю газету и вижу свои стихи с его предисловием. И в Москву я вернулся уже знаменитым. Потом вышла подборка в «Юности» .И…в журнале «Октябрь».

Перед отъездом в Сибирь я отправил свои стихи в несколько редакций. Я не делал тогда большой разницы между «Новым миром» и «Октябрем», хотя это были два противостоящих форпоста – «Октябрь» – это Кочетов с его романом «Секретарь обкома», это консерватизм, а «Новый мир» – прогрессивный журнал, самый вольнодумный по тем годам, это Твардовский.

«Октябрь» напечатал меня первым. Радостный, я прихожу в «Новый мир» в надежде, что меня и тут напечатают. И тут редактор отдела поэзии Софья Караганова, постукивая пальцем по обложке «Октября» говорит мне: «Вы уж выберите что-то одно. Нельзя быть слугой двух господ».

Либеральная полиция выводит из зала всех несогласных

- То есть и тогда в советской литературе были два противоборствующих лагеря. Как и в 1860-1880-е годы.И вот отсюда мы можем перейти к Достоевскому. В «Последнем годе Достоевского» вы очень много пишете об отношениях Достоевского с либеральным лагерем. И отмечаете, что ему неприемлема была система идеологических координат, в которых привычно вращалась русская либеральная мысль. Теперь эти координаты как-то изменились или остались прежними?

- Конечно, многое изменилось. Но родовые черты остались. Как ни странно, либерализм обладает нетерпимостью к чужому слову. То, что Достоевский называл либеральной полицией. Когда либеральная полиция выводит из зала всех несогласных.

У Достоевского был спор с либералом Кавериным о нравственности. Каверин писал: «Нравственно то, что соответствует вашим убеждениям». А Достоевский возразил: «Нет, это не нравственность. Это честность. А нравственность то, что совпадает с идеалом красоты. У меня есть такой идеал – Христос. Сжёг бы он еретиков? Нет! Значит, сжигать еретиков – безнравственно!»

Если взять наши либеральные издания, то для них существуют либо свои, либо чужие. И никаких полутонов. Недавно от них пострадал поэт Игорь Иртеньев. Вообще-то он сам либерал, притом воинствующий, но он позволил себе нелицеприятно высказаться о

проделках якобы убитого и внезапно воскресшего Аркадия Бабченко. Вся либеральная тусовка на него набросилась.

И конечно – чего больше всего боялся Достоевский – русские либералы исходят из интересов корпоративных. Только своих.

Мои убеждения не менялись с 1789 года

- А каковы ваши собственные отношения с нынешними либералами?

- Знаете, я не причисляю себя ни к одному лагерю. То, что они говорят разумное – я принимаю. Их идеалы, либеральные идеалы – великие идеалы. Я сказал как-то Дмитрию Быкову, что мои убеждения не менялись с 1789 года, с Великой французской революции. Свобода, равенство, братство. Но либералы в своем большинстве – не государственники. И это ужасно. Они не понимают, что когда разрушится государство, им же самим в первую очередь влетит по первое число. Анархия, которая воцаряется после распада государства, это трагедия народа и трагедия либерализма. Александр Зиновьев сказал: «Хотели убить коммунизм, а стреляли в Россию».

- После ГКЧП, видя по телевизору, как по Тверской с ликованием несли огромный российский триколор, я почему-то подумал: «Дети разрушают свою детскую и ужасно радуются». 

- Вот-вот! Это еще очень сильный симптом саморазрушения, самоуничтожения. Ни в одной стране нет такого мощного механизма саморазрушения. Хотя с другой стороны постоянно работал механизм самовоссоздания, самоукрупнения. И это повторяется исторически – 17-й, 91-й и т.д.

- Мне кажется, что гротески Достоевского – в его последних романах – нежданно обернулись пророчеством. Ракитин говорил Алеше Карамазову: «истребить народ, сократить его, молчать его заставить. Потому что европейское просвещение выше народа».Фактически же – это большевизм в его крайнем проявлении. Вплоть до Пол Пота. 

- Был еще такой народник, Ткачев. Он считал, что если народ не понимает своего счастья, нужно ему его навязать. Мы, интеллигенция, лучше понимаем, что нужно народу. И мы навяжем это счастье всем остальным»

- Финальный монолог Бармалея в фильме «Айболит-66»: «И все у меня будут счастливы. А кто несчастлив – того в бараний рог согну!»

- А Кампучия Пол Пота – это доведенная до логического завершения шигалёвщина: «Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей!. Высшие способности всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями, вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма ещё не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство»

Ну да, нивелировка. Но остается высший слой, одна десятая, а остальные девять десятых работают на них. Конечно, щигалевщина.

- И как это все он предвидел? 

- Он описывает механизм бесовства. Ведь бесы там не только революционные; бесовство пронизывает всё общество. С той и с другой стороны.

Не заморозки. Но и не оттепель

- Я, естественно, смотрел ваш сайт и читал вашу публицистику. И помню эссе «Загадка Путина». Немного напомнило пушкинские стансы: «В надежде славы и добра гляжу вперед я без боязни…». 

- Это я в самом начале его написал. На контрасте. С Ельциным я воевал все 90-е годы. У меня была статья «Президент как мать Отечества» - о его системе фаворитизма. Очень резкие были статьи. Я поддерживал его только в конце 80-х, когда он воевал против Горбачева. Я в него верил. А когда он пошел на расстрел парламента, иллюзии рассеялись. А о Путине я в 2001 году писал, что его отличие от Ельцина в том, что он вменяем. Но это аванс.

- Оправдался?

- Частично. Но претензий к нему тоже много.

- Ваш ученик Дима Быков выдвинул теорию цикличности общественного состояния России: оттепель – заморозки – оттепель – заморозки и т.д. Сейчас заморозки?

- Я бы не сказал, что заморозки. Но и не оттепель. Понимаете, какая штука. Государству приходится балансировать сейчас. Оно и балансирует. Если бы шло нормальное развитие все эти годы, если бы существовала социальная справедливость, не пришлось бы прибегать к жестким мерам. Но за 25 лет все так разбалансировалось, все в текучем состоянии, нельзя собрать страну только демократическими мерами. Все расшатано. Слишком многое упущено. Особенно с созданием олигархического класса, с обществом потребления, ценности которого прививаются с детства. Правильно говорил Бисмарк: «Битву при Садовой (решающая битва прусско-австрийской войны 1866 г.- Б.Т.) выиграл прусский школьный учитель. Я бы сказал, что Великую Отечественную войну тоже выиграли советские школьные учители, которые успели воспитать новое поколение. А вот сейчас я вижу студентов своих – у них смазано историческое сознание. Они не представляют ход времен. Они, например, говорят, что Бородинское сражение выиграл Суворов.

- Спасибо, что не Буденный! 

- Поколение, конечно, свободное, но донельзя разболтаннее. Гугл заменил самостоятельное мышление. Парадокс: чем доступнее информация, тем хуже она усваивается. У Винокурова есть строчка: Я истину открыл, вы ж до сих пор банальностью владели. То есть он сам до нее дошел. Не готовое взял.

- Чехов писал Суворину: «Русская литература не дает ни одного ответа, но она ставит правильные вопросы». А сейчас писатели не ставят вопросы…

- Ну да. И первый писатель России сейчас Дарья Донцова, сочинившая, по состоянию на сегодняшний день, 199 женских детективных романов! 

- Быков тоже пишет много. Но он пишет хорошо. Он мне дарит книжку, а я говорю: «Вы так быстро пишете, что я не успеваю вас прочитать».

- Кстати, Быков тоже относится к либеральному лагерю, хотя его следует отделять от оголтелых нетерпимых либералов. Какие у вас с ним складываются отношения?

- Мы с ним очень ладим. Но стараемся избегать политических вопросов.

- В последнее время я прочел много ваших стихов. И знаете, пришел к выводу, что Евтушенко был прав, когда писал о вас: «Стихотворение «Я родился в городе Перми…» – гениальное до строчки» и «Я давным-давно заждался стихов, которые были бы так блистательно созданы из собственных, а невзятых взаймы образов, интонаций и даже, чего уже никак не ожидалось, из ювелирно выточенных тоже своих-своишеньких ошеломляющих рифм, когда казалось, что они безвозвратно истощились и не возродятся, да еще в какой-то волшебной контекстовой неслучайности. Взять хотя бы «Вдоль по Питерской».

- А, это памяти Юры Карякина!

И там есть такие строки:

«Я бы многое дал, чтобы только с тобою доспорить.
Почему умирают хорошие люди
И множатся гниды?»

Ответа у вас нет?


- Я же не даю его! Может быть, время нынче такое. Время гнид!

- И сколько расплодилось гнид, именующих себя патриотами, которые пытаются приватизировать Достоевского, но не за его гениальные прозрения, а за его ксенофобию, антипольские и антисемитские, в первую очередь, высказывания, что ему чести не делало!

- Ко мне как-то подсел один поэт и поинтересовался: «Вот сейчас выходит полное собраний сочинений Достоевского. А интересно, напечатают ли они то, что высказал Достоевский в «Дневнике писателя» по еврейскому вопросу? Напечатали. Но это вечный спор – был ли Достоевский антисемитом? Конечно, ноты эти у него есть. Но он подчеркивал, что борется с идеей, что он против обособления евреев от всего российского общества. Он пишет: «Дать евреям все права возможные!» Другом его был поэт Петр Вейнберг, еврей. Вопрос сложный. Вообще если жонглировать цитатами, то можно что угодно доказать. Важно, что общий дух «Дневника писателя» вполне гуманистический.

- Мысли Достоевского об особом пути России те же лжепатриоты толкуют так, что нужно отказаться от всего западного и идти куда-то по непредсказуемой траектории.

- Тоже глупость, конечно. То, что Россия – это особая цивилизация, в этом есть, конечно, свой смысл. Она есть, она во многом испытывает влияние европейской, но несомненно, что здесь работают особые механизмы. Но Достоевский предсказал и то, что братского единения славянских народов с Россией не будет. Как только славянские народы освободятся, они своего освободителя пошлют куда подальше.

Глоток свободы на площади Маяковского

- Вы, как и Достоевский, тоже прошли путь от левого к правому? Известно же: кто в 20 лет не был революционером, у того нет сердца, но кто к 50 не стал консерватором, у того нет головы.

- Диссидентом я никогда не был. Но мы были из того поколения, которое шло впритык за шестидесятниками, и наши убеждения формировались под его влиянием. В 59-м году на площади Маяковского открыли его памятник. Это был Гайд-парк! Я там бывал каждую субботу, читал свои ранние стихи, конечно, слабые. Но там не только стихи читали, там шли разговоры, впервые всплывали запрещенные при Сталине имена. Это был глоток свободы. Помню, как мы с Владимиром Буковским, который позднее стал главным советским диссидентом, шли по ночной Москве, и он говорил, что все до основания надо разрушить: советская власть неспособна к реформированию. Я возражал: «Нет, способна!» У власти есть резерв. Тогда еще не было термина «социализм с человеческим лицом», но он подразумевался. А перелом наступил после 68-года, после Чехословакии.

А потом я стал заниматься Достоевским и много лет стихов не писал. Поэзия не прощает измены. Даже если ей изменяют с Достоевским. А заново стал писать лет десять назад. Один критик написал, что это единственный случай в мировой литературе, когда поэт возвращается после такого перерыва и начинает писать стихи: пронзительные, мощные, Евтушенко даже сказал, что гениальные – не знаю, насколько они гениальны, но они другие. Но от своих ранних стихов я не отрекаюсь, ни от одной строчки. Они наивные, романтические, но они честные.


Новости клуба