Print this page

Пресса о нас

Игорь Волгин и белые пятна Достоевского
Игорь Волгин и белые пятна Достоевского
03.07.2018

В Таллине по приглашению международного медиаклуба «Импрессум» побывал Игорь Волгин – главный эксперт России (а может быть, и всего мира) по Достоевскому, неутомимый исследователь тайн и белых пятен, которыми столь богата жизнь сколь великого, столь и загадочного писателя.

В интервью «МК-Эстонии» он рассказал о некоторых легендах, мифах и загадках, связанных с Федором Михайловичем.

Достоевский – как и Пушкин, и Кафка, и Че Гевара, – давным-давно превратился в бренд, но не стал от этого более понятен. Сегодня в России можно купить даже шоколад «Достоевский» (на каждой плитке – цитата вроде «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни»), не говоря о футболках, магнитиках и значках. Достоевский стал героем детективных и фантастических романов – и литературных анекдотов:

«Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поймал на улице кота. Ему надо было живого кота для романа. Бедное животное пищало, визжало, хрипело и закатывало глаза, а потом притворилось мертвым. Тут он его отпустил. Обманщик укусил в свою очередь бедного писателя за ногу и скрылся. Так и остался невоплощенным лучший роман Федора Михайловича “Бедные животные”. Про котов».

Все это прекрасно, но только за тиражируемым образом угрюмого бородатого эксцентрика настоящий Достоевский – с его трагической жизнью, парадоксальным чувством юмора и не менее парадоксальной, даже безумной, как у князя Мышкина, любовью к роду человеческому – ускользает. Есть, однако, люди, которые стараются этого Федора Михайловича нам вернуть. Среди них – россиянин Игорь Леонидович Волгин, автор документальных бестселлеров «Последний год Достоевского» и «Пропавший заговор».

«Он унес в гроб великую тайну»

– Ваши книги об отдельных периодах жизни Достоевского пользуются огромным спросом и постоянно переиздаются. Кажется, кому как не вам можно было бы написать обстоятельную биографию писателя – у нас ведь такой биографии, как ни ужасно, до сих пор нет...

– Ну почему: в серии «Жизнь замечательных людей» вышли три книги о Достоевском. Правда, научной биографии у нас, действительно, пока что нет. И я не уверен, что она нужна.

Биография – это всегда версия, важно, чтобы она подтвердилась.

Я в основном занимаюсь неизвестными сюжетами, белыми пятнами биографии Достоевского. А ведь это – одна из самых замечательных и трагических биографий в мире, она включает в себя, я думаю, все интенции России, весь диапазон духовных исканий: все российские, русские духовные искания прошли через Достоевского. Иными словами, я занимаюсь сюжетами малоизвестными или вовсе неизвестными. Не так давно вышел огромный том «Хроники рода Достоевских» – мы нашли и предков Достоевского, о которых он сам не знал. А он не знал имени своей бабки, например, и отчества деда, хотя, казалось бы, это ближайшие предки. Отец Достоевского происходил из деревни Войтовцы на Украине, а Достоево, родовое гнездо Достоевских, как известно, расположено в Белоруссии. Я вседа говорю, что Достоевский – последний символ единства славянских народов: Украина, Белоруссия, Россия... Дочь Федора Михайловича и вовсе говорила: «Мы литовцы», – потому что территория Великого княжества Литовского.

Из моих книг можно сложить биографию Достоевского. «Родиться в России» – книга о молодом Достоевском, «Пропавший заговор» – о деле петрашевцев, «Последний год Достоевского» – о финале. Нет специальной книги о сибирской ссылке, но в «Хрониках рода Достоевских» есть мой раздел «Родные и близкие», в нем я рассказываю о сибирских романах Достоевского, о его первой жене...

– В ваших книгах есть элементы того, что называют теперь криптоисторией. Чего стоит версия об английском следе в «Пропавшем заговоре» или сюжет о том, что народоволец Баранников был соседом Достоевского по дому в Петербурге и по какому-то невероятному совпадению – совпадению ли? – писатель умирал именно тогда, когда Баранникова арестовывали...

– Да, именно так: первое кровотечение у Достоевского открылось именно в ночь обыска у Баранникова. Я подробно пишу об этом в «Последнем годе».

– Наверняка связанные с Достоевским загадки этим не ограничиваются. Есть ли в достоевсковедении место сенсациям и неразгаданным тайнам?

– Есть, конечно. По большому счету Достоевский весь – загадка. В знаменитой речи, которую он произнес в 1880 году, за полгода до смерти, на открытии памятника Пушкину, Достоевский в финале говорит: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем». Мы за 150 лет тайну Пушкина, конечно же, не разгадали, и с самим Федором Михайловичем то же самое: он – тайна, которую мы не можем разгадать. Я одну из своих книг так и заканчиваю: «Достоевский есть задача неисполнимая, но требующая решения».

Любой большой писатель загадочен. Возьмите Маяковского: он что, не загадка?.. Но, мне кажется, и не нужно пытаться ничего до конца разгадывать. Если мы разгадаем писателя... знаете, у Пастернака есть строчки, относящиеся, правда, к женщине: «И прелести твоей секрет / Разгадке жизни равносилен». Ведь что такое гений? Гений – это мы. И загадка гения – это загадка наша, потому что гений есть человек в его предельных возможностях. Как чемпион показывает предел наших физических возможностей, так гений показывает, на что мы как род человеческий способны. Мы способны быть Эйнштейнами, Достоевскими... Это то, чего способен достичь национальный дух. И мировой тоже, любой национальный гений – это мировое достижение.

Дело о баньке с пауками

– А могут нам открыться при разгадывании Достоевского какие-то очень страшные вещи? В «Преступлении и наказании» есть история Свидригайлова, который надругался над 14-летней девочкой, отчего та повесилась. Говорили, что Достоевский признавался в чем-то подобном Тургеневу...

– Это всё легенды. Они возникли очень давно, впервые – в письме Николая Страхова Льву Толстому, причем со слов некоего господина Висковатова, с которым Достоевский близок не был, но которому якобы рассказывал какие-то интимные вещи о себе. Это, как сказала поэтесса, давно разоблаченная морока... Миф о Достоевском-педофиле не имеет ничего общего с правдой, хотя проистекает из реального события. Достоевский в компании рассказал как-то о самом страшном переживании своей жизни: когда ему было 11 или 12 лет, в московской Мариинской больнице для бедных, где его отец служил врачом, несовершеннолетнюю девочку-служанку изнасиловал пьяный. Это одно из самых сильных потрясений его детства.

Обиженная девочка появляется и в «Преступлении и наказании», и в «Записках из подполья», и у Грушеньки в «Братьях Карамазовых» – та же самая история. Была еще глава «Бесов», которую не пропустил Катков, издатель «Русского вестника», где впервые печатался роман, «Русский вестник» был журналом для семейного чтения... Эта тема у Достоевского – магистральная. Разумеется, все это подпитывало слухи. Вдова Достоевского Анна Григорьевна, прочтя письмо Страхова, сказала, что если бы автор письма был жив, она бы дала ему оплеуху. Страхов писал, что якобы гувернантка привела Достоевскому девочку в баню. Анна Григорьевна возражала: он не настолько был богат, чтобы так сильно тратиться...

Это не единственная легенда о Достоевском. Есть еще миф о том, как его выпороли на каторге, – этого тоже не было.

Но есть и настоящие загадки. В книге «Пропавший заговор» я пытаюсь проследить один совершенно фантастический сюжет, связанный с подпольной типографией. Ведь приговор петрашевцам, в том числе Достоевскому, – смертная казнь, – был несоразмерим с тем, что они совершили. Они не вышли, как декабристы, на площадь с оружием в руках, – нет, Достоевского приговорили за разговоры, за чтение письма Белинского к Гоголю. На самом деле судить было за что: один из петрашевцев, Спешнев, устроил у себя тайную типографию. Но типография из дела исчезает. При повторном обыске у Спешнева ничего не нашли – типографию успели вывезти. Я думаю, в деле петрашевцев были замешаны дети очень высокопоставленных родителей. Не будем забывать: донесение на петрашевцев составил сам Иван Петрович Липранди, отец русской разведки, друг Пушкина, прототип Сильвио в его повести «Выстрел». Липранди, насколько можно понять, побывал у Спешнева до повторного обыска – и всё увез. Что там произошло на самом деле? Загадка... И таких загадок в жизни Достоевского очень много.

– Достоевский – очень русский писатель, однако в России в табели о рангах перед ним идут Пушкин, Толстой, часто Чехов и Тургенев. В то же время за границей – почти всюду – главным русским классиком считается именно Достоевский. Чем он так близок иностранцам?

– Толстой, кажется, говорил, что чем национальнее писатель, тем он всемирнее. Чем глубже зачерпнешь, тем важнее результат для всего человечества. Казалось бы, чем может Достоевский быть интересен японцам? Но в Японии его постоянно издают и переводят заново, и «Идиот» Акиры Куросавы – одна из лучших экранизаций Достоевского. О Федоре Михайловиче говорят, что он постиг загадки русской души, но мне кажется, что он ухватил какие-то общечеловеческие вещи, характерные для всех наций.

Смотрите: Достоевский – и правда пророк, но не потому, что предсказал какие-то события. Нет, он предсказал, на что вообще способен человек. Вот Достоевский смотрит на Невский проспект, там барышни гуляют, дети играют, а в это время на Балканах идет война – и турки сдирают кожу с мирных жителей. И он вдруг замечает: «Если не сдирают здесь на Невском кожу с отцов в глазах их детей, то разве только случайно, так сказать, "по не зависящим от публики обстоятельствам", ну и, разумеется, потому еще, что городовые стоят... Явись лишь новая мода... и даже еще неизвестно, где бы мы сами-то очутились: между сдираемыми или сдирателями?» Людей сдерживает только цивилизация – но всё может измениться. ХХ век показал, что Достоевский абсолютно прав: люди по-прежнему могут находить наслаждение в крови.

Или взять схему «Преступления и наказания»: Раскольников сначала пишет статью, подводит под преступление теорию, а потом уже переходит к практике. Эта схема проявилась в полную силу в ХХ веке: сначала была книга «Mein Kampf», потом – преступления, на ней основанные. В этом смысле Достоевский – настоящий пророк.

Гении обречены на тиражирование

– Как вы относитесь к тому, что сегодня в России Достоевский превращается в культ?

– Достоевский – мировой бренд. Чем лучше шоколадки с Моцартом? Футболки с Че Геварой? Так работает клиповое сознание, вся массовая культура. У меня есть стихотворение:

И Бог мычит, как корова,
и рукописи горят.
…Вначале было не Слово,
а клип и видеоряд.

О, дивный мир этот тварный,
пою тебя и хулю,
хотя мой запас словарный
давно стремится к нулю.

«Всё на продажу» – черта современного общества потребления. Это не плохо и не хорошо. Другое дело, что такие «конфетки» возникают в искусстве, скажем, в фильмах о Достоевском, где он становится гламурно-конфетным бонвиваном. Самое смешное, что некоторые школьники воспринимают роман Бориса Акунина «FM» как настоящее «Преступление и наказание»... Вот это очень плохо, конечно, но ничего не поделаешь. Гении обречены на тиражирование и маргинализацию.

– По вашей версии, в ненаписанном продолжении «Братьев Карамазовых» Алеша Карамазов идет в революционеры, совершает покушение на царя – и гибнет на эшафоте. Революция по понятной причине до сих пор вызывает споры. На чьей стороне мог бы быть Достоевский? Сочувствовал бы он жертвам революции – или тем, кто избавился в итоге от гнета и эксплуатации?

– Тут две стороны медали. Первая – почему Алеша Карамазов, любимый герой Достоевского, идет на эшафот? В «Бесах» Достоевский показал революционеров именно как бесов – но потом понял, что в революцию пошли идеалисты. Если бы все революционеры были бесами, они никогда не победили бы. Федор Михайлович открыл секрет русской революции, если хотите, показал кровавую изнанку идеализма: вот к чему приводят благие намерения... И более того: Алеша, идя на эшафот, отрицает саму идею, которая его к виселице привела. Потому что словами людей уже не убедишь, нужно, как Иисусу, пойти на смерть. Достоевский это отлично понимал, в отличие от Толстого, который, когда перевел Евангелие, всё поэтическое убрал – и оставил только слова, схемы, правила, а личность Иисуса оттуда исчезла.

Другая сторона медали отражена в известном анекдоте. В 1919 году нарком Луначарский выступает перед интеллигентской аудиторией, ему поступает вопрос из зала: «А правда, что большевики собираются ставить памятник Достоевскому?» – «Да, правда». – «И что вы напишете на постаменте?» – «Не знаем пока...» И из зала поступает предложение: написать «Достоевскому от благодарных бесов».

Неслучайно, когда я учился в школе, Достоевского, хотя он не был запрещен, в школьной программе не было вообще.

Я впервые прочел его, когда мне было за двадцать. Прочел я «Дневник писателя», и меня поразило, что в громадном море работ о Достоевском на русском, английском, немецком ни одной работы не было о «Дневнике писателя». Ни одной! Я тогда решил заняться дневником, но мой профессор сказал мне: «Нельзя писать по нему диссертацию. Не пройдет. А вы сделайте хитрее: займитесь историей издания дневника». Я так и сделал – и нашел в архиве неизвестные письма читателей Достоевскому, которому писала вся Россия: проститутки, студенты, кто угодно...

– В связи с «Дневником писателя» нельзя не вспомнить о еще одном негативном образе Достоевского: русский националист, черносотенец, даже антисемит. Каким был настоящий Достоевский? В «Дневнике» он осуждает много кого, в романах у него, наоборот, ощущается какая-то вселенская любовь ко всем...

– Я утверждаю, что нет двух Достоевских. Другой вопрос, что есть разные способы самовыражения. Конечно, публицистика беднее – но «Дневник» ведь не чистая публицистика, в нем есть немало художественного. Сравните с ним публицистику позднего Льва Толстого: нравоучительную, дидактическую... Софья Андреевна вспоминала, что когда он писал критику Евангелия, она говорила: да, всё логично, но не трогает – а Толстой отвечал: вот и надо, чтоб было логично!.. У Достоевского всё по-другому.

В одной из моих книг есть глава «Молчание как жанр», в которой я показываю фундаментальную разницу между Толстым и Достоевским. Неслучайно ведь позднее окружение Толстого – все мужчины: «толстовка» – вид одежды, а не женщина, и единственной мученицей толстовства стала та самая Софья Андреевна. Между тем позднее окружение Достоевского – умные женщины. Толстой – рационалист, это такой мужской ум, он всё объясняет и из подтекста вытягивает в текст. У Достоевского метод прямо противоположный: он из текста всё уводит в контекст. Его романы – система повествовательных намеков...

– Как вы думаете, Достоевский это делал сознательно?

– Нет, конечно. Такой у него был характер дарования. Такая душевная оптика...

 


Новости клуба