Print this page

Пресса о нас

Cергей Урсуляк: когда огромная страна смотрит твою картину
Cергей Урсуляк: когда огромная страна смотрит твою картину
Борис Тух
04.03.2019

Сергей Урсуляк (р. 1958) окончил Щукинское театральное училище, 12 лет был актером театра «Сатирикон», потом пришел к убеждению, что ставить фильмы интереснее, чем играть самому. За 25 лет поставил 13 картин, но для широкой публики (а именно она заполнила под завязку зал на организованной клубом «Импрессум» встрече с режиссером) Сергей Владимирович в первую очередь постановщик сериалов, начиная с «Ликвидации» и заканчивая «Ненастьем».

«Я – режиссер сочувствующий»

Пересмотренное специально перед встречей с режиссером «Ненастье» для меня – один из тех сериалов, в которых заключен если не портрет, то код времени; недавно прошедшего, но не изжитого. И поэтому я спросил режиссера:

- Сергей Владимирович, для меня главные сериалы последних лет – снятая немногим ранее «Оттепель» Валерия Тодоровского и ваше «Ненастье». Нет ли для вас самого некоего потаенного значения в перекличке названий этих сериалов? Противопоставления эпох? «Оттепель» (1960-е годы) – время надежд, но любая оттепель коротка. А вот «Ненастье» – длительное, порою перманентное состояние общества и человека. Для меня сближает эти сериалы и то, что в обоих снялся прекрасный артист Александр Яценко. Между этими двумя ролями – образ, созданный им в фильме «Аритмия». И не кажется, что в «Ненастье» вы с Яценко окончательно сформировали типаж того героя, который являет собой нечто среднее между Макаром Девушкиным и Акакием Акакиевичем. Ему приходится поступать вопреки своей натуре, так как жестокая современность припирает героя к стенке и заставляет действовать. Насколько это так?

- Мне приятно и сопоставление с картиной Валерия Тодоровского, которого я очень люблю, и аналогии между «Оттепелью» и «Ненастьем» как понятиями. Ненастье – это явление, которое часто бывает внутри человека. Но мне кажется, что и в романе Алексея Иванова, по которому снят сериал, и в моем фильме говорится о ненастье, которое происходит в стране: к чему и куда все идет, где выход, где правда, и за что держаться, и где найти спасение? Современен ли герой фильма? Не знаю. Сегодня трудно определить одного героя, как когда-то в фильме «Коммунист». Вообще я режиссер сочувствующий, я часто люблю своих героев больше, чем реальных людей, ибо они ничего не выкинут такого, чего я от них не жду.

- Вы признались, что сочувствуете своим персонажам. Не оттого ли в «Ликвидации» возникла «третья сила», воплощенная в персонаже Михаила Пореченкова? Потому что не сочувствовать Давиду Гоцману – Владимиру Машкову – зритель не может; противостоящие ему одесские бандиты настолько легендарны, настолько обаятельны, а одесский колорит настолько подкупает, что – хотя встретиться с ними в реале вряд ли кому захочется – на экране они вызывают симпатию. Но детективный сюжет требует, чтобы враг был?

- Враг действительно нужен был, и мы мучительно искали его. И как только ты начинаешь разбираться в мотивах героя Пореченкова, все становится не так однозначно. Возникает вопрос об отношении к советской власти, к революции и т. п. Да, нам понадобилась злая сила, и возникли бандеровцы, которые тогда в Одессе не были актуальны, но тем не менее мы их придумали, и они появились. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Раздрай в душе положительного героя

- Два ваших сериала – «Исаев» и «Тихий Дон» – о переломной эпохе: революция, гражданская война… Вы, образно говоря, за белых или за красных?

- Если говорить об истории, то я наверно в силу своего происхождения был бы за красных. Но я не считаю, что это правильная позиция. Не считаю, что революция приносит счастье. Я не хотел бы повторения революции – ни той, что была в 17-м году, ни той, что была в 91-м. Я и за «Тихий Дон» взялся потому, что мне казалось, что слишком обострены противоречия в стране, слишком велика нетерпимость друг к другу, много накопилось проблем, которых хотелось бы разом, одним махом, решить – и я старался предупредить, что это страшная история.

- Вы ведь чувствуете, насколько меняется со временем отношение зрителя к каким-то персонажам и событиям? Давным-давно в Таллинне Григорий Кроманов снял картину «Бриллианты для диктатуры пролетариата», на тот же сюжет, что первая часть «Исаева». Разумеется, 40 с лишним лет назад на этот сюжет можно было снять только скромную и наивную историю. Исаева (тогда еще он носил свою настоящую фамилию Владимиров) играл Владимир Ивашов, актер невероятно харизматичный, женщины влюблялись в его героев, а мужчины хотели бы видеть их своими друзьями. А у вас – может, я ошибаюсь – сам Исаев такой безоговорочной симпатии не вызывает. Чувствуется внутреннее напряжение, раздрай какой-то. Вы хотели показать его таким – внутренне разрывающимся между своими убеждениями большевика и нравственным кредо русского интеллигента из хорошей семьи?

- Да, хотел. Правда, я с вами не согласен, что мой Исаев не вызывает симпатии. Я знаю, что Даня Страхов (Исаев) вызывает у многих женщин чувство горячей любви.

- Я не сказал: не вызывает. Дело другое. В картине отсутствует та, говоря словами Льва Толстого, энергия заблуждения, которая заставляла нас безоговорочно принимать героя Ивашова. И мне кажется, что это, скорее, плюс.

- Тут вы правы. Конечно, у моего Исаева раздрай. Роман Юлиана Семенова не давал достаточно оснований для того, что я хотел в него вложить. И поэтому сценарий был достаточно заметно переписан. Акценты сместились. Да, конечно, Исаев – человек между двух огней, служит он делу, которое считает правым, видя при этом, что очень много неправого существует в этом деле.

Когда векторы ожиданий человека и государства совпадали

- Действие романа Алексея Иванова «Ненастье» протекает в основном в 2008 году. Вы перенесли его в 1990-е. Почему?

- Когда я закончил «Тихий Дон», я не предполагал, что моя следующая картина будет про 90-е годы. Я просто решил прочесть те новые книги, которые упустил, пока работал над сериалом. И роман Иванова мне понравился. В целом. Он не близок мне – и его герои не те, с кем я хотел бы встретиться в реальной жизни. Скорее, нет. Но прочтя книгу довольно быстро, я все время к ней возвращался, а потом подумал, что хорошо бы часть действия перенести в конец 90-х годов, подгадав под уход Ельцина, и сочинить историю о том, как прошли 90-е годы и из чего вышли двухтысячные. Я предложил эту идею каналу «Россия», и выяснилось, что двумя месяцами раньше канал приобрел права на экранизацию «Ненастья».

Оказалось, что 90-е уже достаточно далеко отстоящее время, о котором можно говорить, что-то обобщая. Поначалу это было время огромных надежд и огромной радости. Василий Гроссман писал когда-то, что самое счастливое время – это когда векторы ожиданий и хотений человека и государства совпадают. Наверно, такое время было в годы войны. В годы оттепели – короткие промежутки времени, когда мы были все вместе и были заодно. В самом начале 90-х показалось, что вот оно пришло, такое время. Надо чуть-чуть потерпеть, чуть-чуть напрячься – и все будет хорошо. Конечно, это были наивные мечты. Уже к 93-му году появились первые признаки, что что-то пошло не так. А к 98-му пришло понимание, что мы залезли не туда.

Снять сериал – ни с чем не сравнимое чувство

- Существует ли для вас принципиальная разница между сериалом и «полным метром? Ведь судя по тому, что нам вечером показывает ТВ, сериалы кое-как штампуются на конвейере, причем один канал специализируется на мелодрамах, другой на сагах о бандитах и ментах и т. д. – и вдруг происходит нечто радующее: хороший режиссер как бы опускается до сериалов, чтобы облагородить этот жанр. О присутствующем умолчим, но вот еще один пример: Валерий Тодоровский, снявший «Оттепель» и «Садовое кольцо».

- Когда я начинал снимать «Ликвидацию», мои товарищи сказали мне, что для меня хватит одного раза: ты все поймешь и никогда больше не вернешься к сериалам. Я с полной ответственностью могу сегодня сказать вам, что не собираюсь возвращаться в «большое кино». Мне очень нравится снимать сериалы, потому что я ни в чем не делаю это иначе, чем раньше, когда снимал кинофильмы.

- В чем это выражается?

- Во всем. У меня такой же бюджет. Такие же права. Такая же ответственность. Такой же длительный подготовительный период. Такая же большая группа. Мы снимаем на пленку, а не на цифру. Не изменилось ничего. Но появилось самое главное. То, что я снял, смотрит огромное количество людей. Это ни с чем не сравнимое чувство. Никакие успехи на фестивалях, никакие восторги узкого круга ценителей не сравнятся с тем, что огромная страна смотрит твою картину. И начинает ее обсуждать. Положительно отзываются или отрицательно – не важно. Я как бы имитирую старое советское кино, когда выходила картина – и все ее смотрели и говорили о ней. Но если бы я понимал, что я снимаю по-другому, чем для киноэкрана, я не стал бы этим заниматься. Сейчас очень много хороших режиссеров приходит на телевидение. Потому что здесь можно рассказать подробную длинную историю. То, что невозможно серьезно сделать в кино. Кино стало аттракционом, развлечением. Либо это нишевая история: кто-то поехал в Канны, кто-то на «Кинотавр», пожинать лавры от узкой группы знатоков. В какой-то момент тебе становится скучно для этого работать.

Случайная встреча в домике Петра

- В «Исаеве» вы сняли целый ряд эстонских актеров. Как с ними работалось?

- Я с огромным удовольствием работал с эстонскими артистами. У эстонских артистов европейская манера подхода к роли. То есть они играют именно то, что в этой роли есть. Они не пытаются играть то, чего в роли нет. А русский артист, за счет широты души, получив маленькую роль, старается сыграть в ней все то, что не смог сыграть за всю жизнь. Он приходит с желанием доказать мне, как я ошибся, дав ему маленькую роль, в то время как он может сыграть и то, и это, и Ромео, и Царя Эдипа – и всё в этой роли. В результате он все проваливает, и мы расстаемся, чтобы больше не встречаться на площадке. А у эстонских артистов чрезвычайно точное понимание своей задачи.

У меня прекрасные ощущения и от Тыну Карка, и от Лембита Ульфсака. Я очень полюбил эстонских артистов.

А еще был у меня в Эстонии совершенно удивительный случай.

Я выбирал натуру перед «Исаевым», и как-то по ходу дела мы заехали в домик-музей Петра Первого. Нас водил по этому домику экскурсовод. И я поражался: сколько в нем артистичности, обаяния, какой удивительный человек! Вот если бы у меня был артист такого типажа на роль немецкого разведчика, я ничего лучшего не мог бы пожелать. Закончилась экскурсия, мы разъехались, но эта встреча не давала мне покоя. И я говорю ассистентке: «Света, свяжись с музеем, узнай контакты этого человека. Нужно, чтобы такой человек был в картине. Немецкого разведчика он, конечно, не сыграет, но хоть малюсенькую роль мы ему найдем!»

И тут выясняется, что это человек, Виктор Ланберг, профессиональный актер, человек удивительной интеллигентности, тонкости, таланта.

И он сыграл у меня именно эту роль.

Кто знает Витю, передайте ему самый теплый привет от меня и моей жены!

P.S. Мы Виктором знакомы давно; я тут же позвонил ему, но в трубке прозвучало: «Аппарат абонента выключен». В последнее время Ланберг часто работает в Германии, возможно, сейчас он находится там. Но я надеюсь, что удастся передать ему теплые слова Урсуляка.

 


Новости клуба