Print this page

Пресса о нас

Алексей Иванов: на первом месте – мой труд, на втором – свобода
Алексей Иванов: на первом месте – мой труд, на втором – свобода
Борис Тух
12.05.2019

Алексей Иванов – один из крупнейших российских прозаиков. С детства мечтал стать писателем; у него дома хранится написанный в 6 лет роман «Три Робинзона», но печататься стал довольно поздно: 13 лет работал сторожем, учителем, гидом-проводником, писал в стол – только тогда его обнаружили издатели. Беседа с ним не менее увлекательна, чем его романы.

 - Я считаю, что писательство – форма существования личности, -сказал Алексей Иванов. - Если вы журналист, вы видите мир как серию новостей. Если вы прирожденный фотограф, вы видите мир как серию снимков. Если вы прирожденный вор, то видите мир как огромный чужой карман, в который необходимо запустить руку. А писатель видит мир как историю, которую он хочет рассказать.

Свобода и воля. Воля – понятие непереводимое

- Есть ли у вас некая единая концепция истории, и насколько она расходится с тем, как ныне предписано понимать российскую историю? Я говорю сейчас о вашем «Летоисчислении от Иоанна», которая абсолютно опровергает официальную концепцию! Официальные историки и иже с ними сегодня наперебой оправдывают Иоанна Грозного, уверяя, будто во Франции в Варфоломеевскую ночь было убито намного больше людей, чем при Иоанне. Но во-первых, это не подсчитано. Мы не знаем, сколько людей истребил Иоанн во время опричнины – хотя бы в своем «походе» на Новгород. Во-вторых, во Франции шла гражданская война между католиками и протестантами, а какая гражданская война была при Иоанне Грозном в России?

- Сравнивать опричнину и Варфоломеевскую ночь, по-моему, очень некорректно. Это горы трупов, огромное количество жертв, и неважно , где больше, а где меньше. Кто более палач – уже не принципиально. Для меня нет какой-то концепции истории, но у меня есть свои воззрения на внутреннее устройство России. Я считаю, что Россия внутренне очень неоднородна; она разделяется на страты, идентичности, и внутри каждой страты, каждой идентичности – своя история. И российскую историю в целом я вижу как некую сумму этих малых историй. В этом смысле российская история и российская современность находят новые объяснения тем вещам, которые мы не можем объяснить с точки зрения здравого смысла и с точки зрения существующей ныне политической и идеологической доктрины.

Все народы говорят про себя: «Мы очень добрые, очень миролюбивые, очень гостеприимные, уважаем стариков, любим детей». Все народы придерживаются примерно одной системы ценностей, но внутри ее эти ценности распределены по-разному. Россия на мой взгляд – набор идентичностей; Европа – набор стран. Идентичности бывают разные: региональные, конфессиональные – и в любой идентичности есть главная ценность, через которую происходит самореализация человека.

Если мы возьмем Европу, там главная ценность – свобода. Если возьмем Азию, то там свобода вообще никакая не ценность. Для России свобода – ценность, но не главная, а вторая или третья, а первая – принадлежность к идентичности (родной край, вера и т.п.). И поскольку свобода не главная ценность (при том, что свобода – гарантия нормального развития общества, по крайней мере, разумного), то в России все происходит не совсем разумно.

- К какой идентичности вы относите себя?

- К уральской. Это заводская, промышленная идентичность. Для нее главное – работа, своё дело. Мое дело важнее для меня всего на свете. Свобода на втором месте.

Вот перед вами такая гипотетическая дилемма. Вы архитектор. Создали прекрасный проект. Спонсор ставит вам условие: либо вы осуществляете свой проект, но за это становитесь его крепостным, либо сохраняете свободу, но здание построено не будет. Я думаю, что европейский человек выберет свободу, а российский человек выберет неволю, но возможность делать своё дело. Какая стратегия жизни правильная? Это каждый выбирает для себя. Но мне представляется предпочтительней стратегия свободы. Нынешнее российское отношение к 90-м годам определяется российской системой ценностей. 90-е годы ныне прокляты, так как тогда свобода была важнее всех остальных ценностей. Но не принесла людям ни радости, ни благополучия, ни безопасности. Правильно воспользоваться свободой Россия не смогла.

Для меня свобода остается второй ценностью, после труда. Другое дело, что в современном мире я могу свой труд конвертировать в свободу.

- Есть ли для вас разница между свободой и волей? Помните ведь: Шукшин очень точно назвал свой роман о Степане Разине: «Я пришел дать вам волю». Не свободу, а волю. Это ведь не одно и тоже?

- Разница, безусловно, существует. Здесь такие бездны семантики, что не уверен, стоит ли в них погружаться. Есть русские слова, которые не имеют перевода. Например ,воля. Или простор. Простор не торжественен пространству. А воля – понятие, которое определяется скорее интуитивно, чем юридически. Свобода – часть воли, но воля шире, чем свобода. Я бы так сказал: воля – это романтизированная и неструктурированная свобода. Чаще всего воля приводит к тому, что называется беспредел. Но воля в отличие от беспредела имеет положительные коннотации. Общество всегда стремится к воле, но тут всё дело в контексте. Если речь о состоянии человеческого духа, то ему нужна воля. Если мы говорим об устройстве общества, то обществу нужна свобода, а не воля.

Создать героя нашего времени литературе не под силу

- Можно ли сказать, что в каждом из ваших романов появляется герой своего времени? В исторических – в «Тоболе» - зодчий Семен Ремезов, в «Летоисчислении от Иоанна» - митрополит Филипп, оба они созидатели. Служкин в «Географ глобус пропил» и Герман в «Ненастье» - тоже герои своего времени? Тогда что в них главное?

- Я полагаю: герой нашего времени это человек, внутренняя драма которого совпадает с внутренней драмой эпохи, с основным вопросом эпохи. И тут мы от конкретного человека переходим ко времени, к исторической формации. Понимаем ли мы, какая драма была в ту эпоху главной? Про нынешнее время мы совершенно этого не понимаем. Поэтому создать героя нынешнего времени литературе не под силу. По отношению к 1990-м уже можно говорить что-то конкретное. В этом смысле мой Виктор Служкин герой своего времени. Какая драма была основной в 90-х? Драма невозможности ориентироваться. Вокруг людей разваливался мир, земля уплывала из-под ног. Мой герой пытается гармонизировать жизнь. Ищет некую опору среди распадающегося мира. Это и есть главная драма: она совпадает с драмой времени.

Если же мы говорим об исторических эпохах, ситуация несколько иная. Мы понимаем, какой была главная драма той эпохи, но зачастую нам нету смысла описывать героя того времени, потому что это задача историка, а не писателя. И тот же Семен Ремезов из романа «Тобол» не главный герой петровской эпохи, но очень важная и репрезентативная для нее фигура. То есть когда я беру какие-то исторические периоды, я не ставлю художественной цели описать героя нашего времени. Но если я пишу что-то близкое к нашему времени, то проблема героя нашего времени встает во весь рост.

Писатель в кино. Две роли для него

- Большинство ваших романов экранизируется. Скоро, как говорила мне Юлия Ауг, начнутся съемки фильма по «Общаге-на-крови». Как вы относитесь к фильмам, снятым по вашим книгам?

- Писатель может участвовать в кинематографе в двух ролях. Первая- как автор романа-первоисточника. Т.е.писатель продал права на экранизацию, сценарист пишет сценарий, режиссер снимает фильм. В этой ситуации писатель не оказывает никакого влияния на процесс и не несёт никакой ответственности за результат. Другая роль – когда писатель сам же автор сценария. Он несет ответственность за продукт и, по определению, должен оказывать влияние на его качество. Когда речь идет об обычной экранизации, я не имею никаких амбиций на вмешательство. Лучше меня автора, наверно, не найти. Я даже не спрашиваю, как дела. Я просто жду, когда выйдет фильм. Если же я автор сценария, тут весь мой дурной характер выходит наружу. Я отстаиваю свою точку зрения и требую от режиссера аргументировать те изменения, которые он хочет внести - и так, чтобы он убедил меня в нужности изменений. Чаще всего режиссеру это не удается.

Такие ситуации у меня были и с фильмом «Царь» Павла Семеновича Лунгина, и с фильмом «Тобол». Павел Семенович Лунгин изменил смысл произведения. Он снял фильм о митрополите Филиппе, который противостоит Ивану Грозному, фильм о человеке эпохи Возрождения. Я писал совсем не такого митрополита Филиппа. Изначально я предлагал сделать мистерию, фантасмагорию, когда вместе с событиями в реальной земной жизни происходят и события сакральные: над Кремлем появляются всадники Апокалипсиса, царица превращается в вавилонскую блудницу на багряном звере, к Ивану Грозному приходят убитые им бояре, в финале он пирует с чернокнижниками, колдунами и мертвецами... Но Лунгин этот мистический план вырубил полностью, оставив только историческую часть . А в случае с «Тоболом» я в корне разошелся в видении процесса с режиссером и полностью ушел из этого проекта. Даже снял с титров свое имя как автора сценария , потому что мой сценарий был изменен до неузнаваемости.

А вот «Географ глобус пропил» и «Ненастье» - это экранизации.

Сейчас у меня готовится много экранизаций. И «Общага-на-крови», и «Сердце Пармы»,и «Псоглавцы». В скором времени начнутся новые переговоры по продаже прав на экранизацию «Золота бунта», и по роману «Пищеблок» будет снят сериал.

Вампиры в пионерском лагере

- Когда я начал читать ваш роман «Пищеблок», мне поначалу казалось, что это будет такая шуточная антология страшилок, которые дети в пионерских лагерях рассказывали по ночам друг другу. Но оказалось, что вампиры – не плод детской фантазии, они реально существуют, и правит ими Стратилат, он же ветеран всего сущего (войны, труда, партии и т.д.) Хотелось бы узнать, как сформировался замысел романа и в чем суть его образной системы, которая, конечно же, строится на символах и аллегориях.

- По поводу «Пищеблока» можно говорить долго. Этот роман в первую очередь - об идеологии. Любая идеология устроена примерно так же, как у меня в романе устроено вампирское общество. Во главе – некий Стратилат, которому на идеологию наплевать. У него есть свои апологеты-апостолы, которые в романе названы пиявцами, и есть их кормовая база – люди, которые в романе называются тушками. Так устроена любая идеология; неважно, хорошая или плохая. Проблема в том, что идеология, независимо от своего содержания, начинает нести зло, когда она в обществе только одна. В тоталитарном обществе самая хорошая идеология превращается в свою противоположность. Религия – в инквизицию. Коммунизм – в террор. В 90-е годы либерализм превращался в беспредел. Это один смысл романа.

Другой, еще более глубокий, касается устройства человеческой культуры. Этот роман я начал писать, когда познакомился с теорией Ричарда Докинза о мемах. Он утверждает, что информация организуется по принципу неких биологических или даже экологических систем. Любая сложная система воззрений – государство, религия, культура – это все комплекс мемов, мемплекс. Эти комплексы взаимодействуют: пожирают друг друга, вытесняют друг друга, стремятся занять как можно больше пространства.

В этом романе я взял три информационных комплекса, три мемплекса, и показал, как они взаимодействуют. Первый комплекс – вампирство с его стратилатами, пиявцами и тушками, с боязнью солнечного света, с оберегами в виде красных галстуков и пятиконечных звезд. Второй – советская ритуальность: звездочки, отряды, знамена, построения, речевки и т.д. А третий – живое настоящее человеческое детство с его играми, правилами, законами. И вот как они взаимодействуют. Вампирство внедряется в умирающий мемплекс пионерство, чтобы поглотить его и набравшись сил, победить живой мемплекс – детство. Но детство побеждает! А на поверхности – история о том, что в пионерском лагере появились вампиры.

- Социальные сети – тоже мемплекс?

- Основной конфликт нашей эпохи в том, что в реальной жизни мы начинаем жить по законам социальных сетей. Они меняют наши поведенческие стратегии. Порождают нового человека, для которого важнее всего его собственное эго. Соцсети формируют в нас ценности эгоцентризма. Человек занимается продвижением своей персоны, а не своей компетенции. Соцсети разрушают институт авторитета: человек в них анонимен, он не несет ответственности за свои высказывания. А на принципе авторитета построена вся современная культура, т.к. авторитет – это выстраивание неких иерархий внутри человеческого общества. Если такая иерархия одна – это тоталитаризм. Если их много и человек может выбирать среди них – это демократия. Когда иерархий нет вообще – это хаос. Общество движется не в сторону демократии, а в сторону хаоса. И это чрезвычайно опасно.

 


Новости клуба