Print this page

Пресса о нас

Алексей Иванов: «Богом я придуман как писатель»
Алексей Иванов: «Богом я придуман как писатель»
Калабина Ирина
05.07.2019

17 апреля 2019 года в Конференц-центре Национальной библиотеки Эстонии прошла встреча в медиа-клубе «Импрессум» с известным российским писателем Алексеем Ивановым.

Алексей Иванов является автором книг «Географ глобус пропил», «Ненастье», «Тобол», «Сердце пармы» и многих других. Некоторые из них экранизированы. Совместно с Леонидом Парфёновым снят документальный фильм «Хребет России», в 2010 году показанный на Первом канале. Он лауреат премии Правительства России в области культуры и других литературных премий.

Открывая творческий вечер, Игорь Тетерин, главный редактор «Комсомольской Правды» в Северной Европе» и соучредитель клуба «Импрессум», сказал, что Алексей Иванов обязательно должен был появиться в Таллине. Публика очень ждала его, очарованная Александром Велединским, режиссером фильма «Географ глобус пропил» и Сергеем Урсуляком, снявшим по роману «Ненастье» сериал. Они были гостями клуба чуть раньше. Таллинцам очень хотелось познакомиться с автором этих произведений, и он не разочаровал их. Встреча оказалась очень интересной и познавательной.

Писатель также провел круглый стол с журналистами, на котором ответил на интересующие их вопросы.

— Когда вы решили стать писателем?

— С самого раннего детства. Сколько себя помню, хотел стать писателем. Мне казалось, что нет ничего лучше и интереснее профессии писателя. Никакие пожарники, моряки или космонавты не могут с ней сравниться. Недавно у себя в архиве я откопал ученическую тетрадку, которая была исписана страниц на пятнадцать детскими каракулями, а на обложке было написано: Алёша Иванов, 6 лет, Три Робинзона, фантастический роман. Уже в шесть лет я ощущал себя писателем, причём сразу масштабным, замахнувшимся на роман, не разменивающимся на всякие повести и рассказы.

— Как вы пережили годы, когда вас нигде не печатали?

— Вы знаете, для меня писательство — это форма существования личности. Журналист видит мир как серию новостей, которые нужно донести до своей аудитории. Прирожденный фотограф видит мир как серию снимков, которые можно сделать. Прирожденный вор видит мир как чужой карман. Писатель же видит мир как истории, которые ему хочется рассказать, и для меня это совершенно органичная форма в существования. Поэтому я писал в стол, а на жизнь зарабатывал другим путем. Я работал сторожем, журналистом, учителем, гидом-проводником в турфирме, охранником. Слава Богу, мне хватило стойкости всё это пережить. Теперь любимая работа кормит меня.

— Мне очень нравятся ваши исторические романы? При их написании вы придерживаетесь исторической достоверности?

— Историческая достоверность для меня очень-очень важная вещь. Я неоднократно слышал высказывания, что вот Иванов не знает историю, что у Иванова всё недостоверно. Это всё чушь на постном масле. Сразу скажу, что я не историк, я писатель, а по профессии — культуролог. Поэтому, когда я пишу исторические произведения, я не занимаюсь выдумыванием каких-то своих концепций или придумыванием своих объяснений историческим процессам. Я всегда опираюсь на работу историка. К примеру роман «Летоисчисление от Иоанна» сделан на основе работы современного историка Андрея Юрганова, который опричнину представлял, как некий монашеский орден. То есть я всегда опираюсь на работу историка. Другое дело, что сами историки по отношению к разным вопросам придерживаются разных точек зрения и зачастую спорят между собой. Я выбираю какую-то одну точку зрения, которая лучше аргументирована и больше подходит для моей художественной концепции. В этом случае все остальные историки, которые придерживаются других точек зрения, сразу начинают кричать, что писатель ничего не знает. На самом деле это разборки внутри цеха историков.

Помимо работ профессиональных историков я пользуюсь работами малоизвестных историков, потому что один из принципов моей работы —смотри, что пишешь. Я проезжаю по местам, которые описываю в своих романах и собираю все исторические материалы, которые найдены и обработаны местными историками, неизвестными в федеральном масштабе. Разумеется, таких текстов нет в интернете, чаще всего это какие-то мелкие местные сборники статей или брощюрки, которые продаются в разных региональных музеях. На основе общего массива материалы я уже пишу свои исторические романы. Поэтому в них присутствует большое количество фактов, неизвестных общероссийскому читателю и даже крупным историкам. Повторяю, я всегда опираюсь на работу историков, и с точки зрения методологии всё, о чём я пишу, исторически достоверно.

— Как вы считаете, продвижение Руси на восток сопровождалось, выражаясь современным языком, интеграцией или ассимиляцией коренных народов?

— Это были процессы равнодействующие и действующие одновременно. То есть в каких-то вещах была ассимиляция, в каких-то — интеграция. Но зачастую характер российского продвижения на восток трактуется несколько однобоко, скажем так, в пользу русского народа. Конечно, если брать классический вопрос, что русские не уничтожили малые народы Сибири так, как американцы уничтожали индейцев. Это не совсем верно, не в том смысле, что русские уничтожали, а в том, что это происходило не по причине какой-то доброты русского народа или гуманности Российского государства. Просто русским это было выгодно экономически. Добывать пушнину в условиях крайнего севера — это очень тяжёлая работа, на которую русские просто не хотели соглашаться. Они предпочитали заниматься земледелием, а этот промысел оставляли местным жителям, за что и не притесняли их. Конечно, я говорю обобщённо. Поэтому малые народы в Сибири сохранились, скажем так, в лучшем состоянии, чем американские индейцы. Но этому были, как я уже сказал, экономические причины, а не гуманитарные. И во многих других вопросах русского продвижения на восток главным была экономика. Поскольку у Российского государства несколько иной уклад, нежели у европейских государств во время их экспансии в колонии и Соединённые Штаты, то российское продвижение на восток отличалось своими особыми чертами, которые можно трактовать как некую гуманность.

— Тогда каковы, на ваш взгляд, основные черты русского народа?

— Я вообще не склонен считать, что есть какой-то национальный характер. Как говорил академик Лихачёв, не бывает национального характера, а бывают оттенки. Нет французского, немецкого или итальянского характера. Все народы про себя говорят, что они очень миролюбивые, очень добрые, очень гостеприимные, уважают стариков и любят детей. Нет такого народа, который бы сказал: «Приходи ко мне в гости, я отрежу тебе голову». Все народы придерживаются примерно одной системы ценностей, но внутри этой системы ценности распределены по-разному. Россия внутренне очень неоднородна. Она разделяется на страты, т.е. набор идентичностей. Европа же — набор стран. При этом идентичности бывают разные: региональные, конфессиональные, что в России часто совпадает с этническими, корпоративные. Для каждой идентичности набор ценностей устроен несколько по-разному. В любой идентичности есть главная ценность, через которую происходит самореализация человека, представляющего ту или иную идентичность. В любом случае надо разбираться, какой идентичности принадлежит человек, что для него является главной ценностью и по каким стратегиям существует данная страта. Я бы сказал так, что здесь всё упирается в ценность свободы. Если мы возьмем Европу, то свобода в Европе — это главная ценность, если мы возьмем Азию, то в Азии свобода вообще не ценность. А в России свобода — это ценность, но не первая, может быть, вторая или третья. Первая же ценность — всегда ценность именно по той идентичности, о которой я сейчас и говорил. И в зависимости от того, что стоит на первом месте для людей, так у них жизнь и устроена.

Я могу привести такой исторический пример. В XVIII веке на Урале все работники были крепостными, но существовало такое правило: если человек хорошо работал, он мог заработать себе денег и выкупиться на свободу. Но что делать уральскому рабочему XVIII века на свободе? Он же ничего не умеет кроме того, как работать на заводе. Вся страна аграрная, индустриальный только Урал, поэтому для уральского рабочего свобода не имела никакой цены. Для него главная ценность — это то, как он умеет работать, то есть труд. Вот так постепенно и формируется региональная или корпоративная идентичность, и Урал только частный случай.

— Можно ли сказать, что в каждом вашем романе существует герой нашего времени?

— Герой нашего времени для меня всегда актуален, но тут нужно разбираться, что такое герой нашего времени. Я полагаю, что это такой человек, внутренняя драма которого совпадает с внутренней драмой эпохи. В этом смысле мы от конкретного человека уже переходим ко времени, к исторической формации. То есть понимаем ли мы, какая драма была в ту или иную эпоху главной. Я думаю, что про нынешнее время мы уже совершенно ничего не понимаем и поэтому создать героя этого времени литературе не под силу. Разумеется, что какой-либо писатель может написать такого героя, но общество его не распознает как героя нашего времени. По отношению к девяностым уже можно говорить что-либо конкретное. В этом смысле Виктор Служкин действительно является героем нашего времени, потому что такой была основная драма в девяностые, драма невозможности сориентироваться. Вокруг людей разваливался мир, земля уплывала из-под ног, что делать, как жить никому не было понятно. Служкин занимался тем, что пытался гармонизировать жизнь, искал некую опору внутри распадающаяся мира. И это был его главный вопрос, главная драма. Которая совпадала с драмой времени.

Если же мы говорим об исторических эпохах, здесь ситуация несколько иная. Мы, конечно, понимаем, какой была главная драма той или иной эпохи, но зачастую нет смысла описывать героя нашего времени для той эпохи, потому что в общем по отношению к истории это уже задачи историка, а не писателя. Тот же Семён Ремезов из романа «Тобол» не герой петровской эпохи. Но это очень важная и репрезентативная фигура. Когда я беру какие-то исторические периоды, я не ставлю себе художественной цели описать героя нашего времени. Но если я пишу про что-либо более или менее близкое к нашему времени, например, романы «Географ глобус пропил» и «Ненастье», разумеется проблема героя нашего времени встает во весь рост.

— Насколько ваши книги автобиографичны, есть ли в Викторе Служкине что-нибудь от Алексея Иванова?

— Меня очень часто спрашивают об этом. «Географ глобус пропил» не моя автобиография, и Виктор Сергеевич Служкин не моё альтер эго. Но безусловно, много из того, что было со мной, чему я был свидетелем, вошло в этот роман. Это та среда, в которой я жил, но разумеется, не та жизнь, которой я жил. Вообще искать истоки творчества в биографии не совсем плодотворно. Бывает, что автор использует что-то из своей биографии, бывает, что полностью придумывает, бывает, что использует, но очень по странному. Многие мои романы можно считать автобиографическими. Постараюсь объяснить это на примере исторического романа «Золото бунта». Роман этот рассказывает об Уральских сплавщиках на реке Чусовой в конце XVIII века. Главного героя, молодого сплавщика Осташу не допускают до его любимого дела. Это просто взрывает его изнутри. Он мечется, пытается понять, почему его, созданного Богом для того, чтобы быть сплавщиком, всё время отгоняют, не дают заниматься важной для него работой? Я тоже ощущал все это, тоже испытывал такие же эмоции, кода пятнадцать лет не мог стать писателем, а очень хотел им быть. Я также считал, что Богом я придуман как писатель. Но почему меня не допускают к моему любимому делу?! Весь свой гнев я вложил в своего героя. Разумеется, я не жил в XVIII веке, тем не менее эмоции моего героя для меня автобиографичны.

— Ваши романы часто экранизируются. Каково ваше отношение и к процессу, и к результату?

— Вообще писатель в кинематографе может участвовать в двух ролях. Первая роль — это когда писатель —автор романа-первоисточника, то есть писатель написал роман и продал права на экранизацию. Дальше сценарист пишет сценарий, режиссер снимает фильм. В этой ситуации писатель просто потребитель культурного продукта как рядовой зритель. Он не оказывает никакого влияния на процесс и соответственно не несет никакой ответственности за результат. Другая роль — это когда писатель является автором сценария, и в этом случае он уже соавтор фильма, несет за него ответственность и по определению должен оказывать влияние на его качество. Я в кинематографе участвую в обеих этих ролях. У меня есть произведения, которые просто экранизируются, но есть фильмы, которые снимаются по моему сценарию. Когда ситуация с обычной экранизацией, я никогда не вмешиваюсь и не имею никаких амбиций на вмешательство. Лучше меня, наверно, автора просто не найти. Я даже не спрашиваю, как идут дела, я просто жду, когда появится фильм. Если я автор сценария — весь свой дурной характер включаю на полную катушку. Я отстаиваю свою точку зрения, требую от режиссера аргументировать изменения, которые он собирается внести, так чтоб его аргументы превзошли мои. Чаще всего режиссеру этого не удается, потому что в случае работы по сценарию я тоже соавтор фильма и имею право оказывать влияние на его результат. Такие ситуации у меня были с фильмом «Царь» Павла Семёновича Лунгина и фильма «Тобол» Игоря Григорьевича Зайцева.

С режиссером «Тобола» я в корне разошелся еще до начала съемок. Когда сценарий был готов, одобрен и утверждён и уже стали подбирать актеров, появился и режиссёр. Он сразу сказал, что всё надо делать не так, начал рассказывать мне, как я должен переделать свой сценарий. Я долго с ним препирался, говорил, что так не делается, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но он мне не поверил и мой сценарий был переделан до неузнаваемости. Тогда я полностью ушёл из этого проекта и даже снял свое имя из титров, потому что это уже не моё художественное произведение. Вы можете посмотреть, что из этого получилось, а потом перечитать роман, чтобы узнать, какую историю хотел рассказать я.

Фильм «Царь» мне тоже не понравился, несмотря на то, что он сделан по моему сценарию. Опять та же самая ситуация, когда режиссёр меняет сценарий. Суть в том, что, изменив сценарий, Павел Семёнович изменил смысл произведения. По его словам, он снял фильм о Митрополите Филиппе, как о человеке эпохи Возрождения, который противостоял Ивану Грозному. Этот режиссерский посыл, на мой взгляд, неверен по определению. Эпоха Возрождения — это время возрождения античности, а античность — это язычество. Не может быть православный Святой человеком эпохи возрождения язычества. Ну и дальше от этого всё пошло и поехало. Я писал совсем не такого Митрополита Филиппа, да и система внутренних отношений у меня в сценарии была не такой, какой она показана в фильме.

Совсем другое дело «Географ глобус пропил» и «Ненастье». Это экранизации, к которым я не предложил ни капли сил. Я благодарен Александру Велединскому и Сергею Урсуляку за то, что они сделали свою работу талантливо и фильмы получились очень хорошие.

И сейчас у меня много экранизаций готовится: и «Общага-на-крови», и «Сердце пармы», и «Псоглавцы». В скором времени начнутся работы по продаже прав на «Золото бунта», «Пищеблок» тоже будет сделан в виде сериала. Но это всё экранизации в чистом виде.

 


Новости клуба