Print this page

Пресса о нас

Андрей Кравчук: государству нужно иметь свою мифологию
Андрей Кравчук: государству нужно иметь свою мифологию
Борис Тух
27.09.2019

Кинорежиссера Андрея Кравчука зрители знают в первую очередь по двум историческим блокбастерам: «Адмиралъ» и «Викинг». Но первая его большая картина «Итальянец», которая получила все призы в программе Берлинского международного кинофестиваля Kinderfilm и номинировалась на «Оскара», была о современности. А еще раньше были математический факультет университета, незаконченная диссертация, уход в кино, дружба с Алексеем Германом – старшим и учеба у Семена Арановича, и работав качестве сценариста и режиссера над сериалами.

– Андрей Юрьевич, по первой профессии вы математик. На работе в кино это сказывается?

– Знаете, математика научила меня в каждом высказывании видеть какую-то структуру и попытаться ее понять, разгадать. В драматургии ощущение структуры и конструкции очень важно.

Современный герой – ребенок!

– Героя первой вашей картины, «Итальянец», детдомовского мальчика, которого собирается усыновить итальянская семья, но он отказывается, так как хочет найти родную мать, зовут Ваня Солнцев. Как героя повести Валентина Катаева «Сын полка». Это преднамеренно?

– Конечно. Там же в детприемнике, куда Ваню подбросили, был мальчик, который придумывал имена. Дети были безымянные, и он давал им звонкие имена, чтобы имена помогали им жить.

– У Катаева война, в любой момент можно погибнуть, но жизнь «сына полка» все-таки счастливее и уютнее, чем жизнь постсоветского беспризорника в 90-е годы.

– Знаете, мне кажется, что детство – пусть горькое, обездоленное – все равно детство! И ребенок зачастую, проживая какой-то путь, становится ярче, сильнее. Мы со сценаристом Андреем Романовым думали: кто может быть героем в такое время, когда рухнула держава, а с нею рухнули все ценности. На улицах Петербурга тогда огромное количество мальчиков мыли машины, продавали газеты. Мы, – думалось нам, – люди состоявшиеся, а понять, какой будет страна, мы сможем, только глядя на этих детей.

Новые ценности не возникли; люди дорвались до каких-то простых меркантильных радостей, о которых мечтали: фирменный алкоголь, еда, дешевые подержанные машины, джинсы, за которые уже не надо отдавать месячную зарплату. (Правда, многие лишились и этой скромной зарплаты.) И все это оказалось настолько значимым, что встал вопрос: кто же все-таки способен стать современным героем. Ребенок! Он идет спасать свою мать и спасаться самому. У него вроде бы все хорошо. Он выиграл лотерейный билет в рай, ему все завидуют, а он идет спасать свою мать.

– Как вы думаете: на смену ценностям, рухнувшим без малого тридцать лет назад, образовались новые – или общество продолжает блуждать в тумане, без ценностных ориентиров и без целей?

– Мне кажется, они еще не образовались. Во-первых, тех, кто стоит у власти, не очень это беспокоит. Был период, когда пытались вернуть чувство национального достоинства, когда вырос патриотизм. Но сформулировать то, что называется национальной идеей, не удалось. Есть такая социологическая теория, что если до 150 человек занимаются одним делом, их может объединить работа. А если их больше 150 человек, им нужен какой-то миф, в который они все поверили бы. Корпоративный миф, гордость флагом фирмы Samsung и что-то там еще. Какие-то футболки. Точно так же государству нужно иметь свою мифологию, которую все принимают. Искусственно навязать ее не получится, она вырастает из каких-то ценностей, истории, традиции, сложно устроенных вещей, в которые люди верят и знают, что это правда. И на этом основании можно что-то построить. Россия до революции была все-таки православным государством. «Москва – Третий Рим, а четвертому Риму не бывать». «Народ-богоносец», – то, что Достоевский сформулировал. Какое-то призвание, какая-то особая духовность. Казалось, что России предначертан особый путь, и она должна показать пример всему миру.

– В начале ХХ века очень многим (отнюдь не одним лишь революционерам) это уже не казалось.

– Пусть так, но направление оставалось.

В этих людях было что-то выше нашего понимания

– Ваш герой адмирал Александр Колчак в это верил?

– Безусловно. В нем была вера. Школьником я прочел «Белую гвардию» Булгакова, и мои симпатии склонились на сторону ее героев. А окончательно укрепил меня в том фильм «Служили два товарища». Красных там играли прекрасные артисты Ролан Быков и Олег Янковский, у их героев была своя правда, но в белых – помните поручика Брусенцова, сыгранного Высоцким? – что-то было выше нашего понимания, какие-то ценности, ради которых они жертвовали своими жизнями – и это привлекало.

– Вы намеренно исключили то, что могло скомпрометировать Колчака в глазах зрителя? Ведь во время Гражданской войны ему приходилось проявлять большую жестокость.

– У нас был в сериале эпизод, когда расстреливают пленных. Но ведь мы и поведение красных толком не показывали. Разве что зверства пьяной матросни в Кронштадте – но это было, и это было ужасно! Причем к матросам там присоединялись агитаторы – не только большевистские, но и эсеры, и меньшевики, словом, все социалисты, они переодевались матросами и разлагали экипажи. Приезжали с деньгами, с кокаином, показывали: вот как вы хорошо сможете жить, если пойдете за нами. А что касается жестокости, она была с обеих сторон. Но если белые в селе, которое против них выступало, пороли всех мужиков, то красные расстреливали. После белых в селе оставались обиженные, которые уходили к красным, а после красных никого не оставалось. Мы не ставили цель обелить или очернить Колчака. Я читал протоколы его допросов. Многое он признавал; в отдельных случаях говорил, что не знал об эксцессах, и не лгал: сухопутная война – не то, что война на море. Там ты вывел флот, у тебя есть связь со всеми кораблями, а в Гражданскую войну пространства таковы, что ты не знал, куда двинулась та или иная дивизия, связь потеряна. Ты шлешь приказ, а когда он дойдет до соединения, ситуация изменилась и приказ обессмыслился. И Колчак, офицер морской, не мог руководить. А другого вождя не было: его честность, его человеческие качества были вне подозрений, никто из генералов не пользовался таким авторитетом. Для всех он был оптимальной фигурой, а для него ноша была непосильной.

– Константин Хабенский не очень похож на Колчака? Не такие резкие черты лица…

– Не согласен. Я увидел Хабенского на «Золотом орле», и его улыбка и лицо сразу напомнили мне фото улыбающегося Колчака. Костя отказывался от роли, говорил: это не его, он не герой, но мы его уговорили. Мне кажется, что это одна из интересных его ролей – и для него неожиданная! Во время съемок мы поняли, что такое жизнь военно-морского офицера. Вставали в 6 утра и уходили на корабле в море, на съемки. До заката. Когда возвращались в гостиницу, я бросался на кровать, и казалось, что кровать ходит подо мной и продолжается качка. Дым от батальных съемок въедался в кожу лица. Хабенский, уезжая, поднял тост за моряков: «Как же надо любить свою профессию, чтобы жить такой жизнью!».

Сериал – это роман

– Вы в начале своего пути были режиссером на разных сериалах. В том числе на тех, где режиссеры сменяли друг друга, как на «Улицах разбитых фонарей», где пару серий снял даже эстонский режиссер Андрес Пуустусмаа. Сериал – это творчество или ремесленничество, возможность профессионально «набить руку»?

– Ко всему, что я делаю, я стараюсь относиться не как к «ремеслу», а как к творчеству. Тогда только начинались сериалы. Мы с моим другом Юрием Фетингом сидели без работы; Алексей Герман позвонил продюсеру «Ленфильма» Петру Капице и сказал, что есть два талантливых парня, которые могут чем-то помочь. Мы написали несколько сценариев для «Улиц разбитых фонарей», и Капица предложил нам снимать.

Работа на сериалах была очень хорошей практикой. Я пробовал по-разному снимать, была возможность экспериментировать. Конечный продукт определялся только мной. Принимал его Капица как продюсер, и он давал мне очень большую свободу.

Сейчас многие большие режиссеры на Западе, да и у нас, уходят в сериал. Потому что работая для большого экрана, для показа в кинотеатрах, ты вынужден уплотнять действие; думать о зрителе больше, чем в авторском кино. Когда ты делаешь большой фильм, особенно исторический, он включает в себя огромное количество событий. У тебя не всегда остается достаточно пространства, чтобы подробно рассказать все нюансы человеческих отношений. Ради целого фильма ты вынужден чем-то жертвовать… Как-то, делая документальный фильм об Илье Авербахе, я встретил во дворе «Ленфильма» Алексея Юрьевича Германа. И он, узнав, чем я занят, сказал: «Знаешь, как-то давно я встретил на этом же месте выходившего из монтажной Авербаха. И он сказал мне: „Леша, вы решили стать кинорежиссером? Подумайте сто раз! Я только что на монтаже вырезал сцену, ради которой стал снимать этот фильм!“»

Сериал сейчас – как роман. У тебя много пространства, больше возможностей рассказывать о человеческих отношениях, подробно развивать свою тему или даже несколько тем. Какие-то вещи в сериале становятся даже интереснее. Хотя я обожаю кино. Гаснет свет, загорается большой экран – и это каждый раз чудо.

И князь увидел картину Страшного суда…

– В «Викинге» вы взяли на главную роль князя Владимира Данилу Козловского, актера, в принципе, того же плана, что Хабенский, интеллектуального артиста – таков он в театре у Льва Додина, где играет Фердинанда в «Коварстве и любви», «Гамлета»…

– Козловского я увидел на премьере фильма «Шпион», он был еще начинающим артистом, малоизвестным. Сразу после сеанса я позвонил продюсеру: «Кажется, у нас есть отличный претендент на Владимира». И мы позвали Даню на пробу. Он тогда был мало кому известен. А я хотел вообще неизвестного актера. Даже ездил в Ярославль, на фестиваль БТР, «Будущее театральной России», для выпускников всех театральных вузов страны. И понял, что совсем молодому человеку просто не хватит для этой роли опыта.

А Даня у нас попробовался отлично! После первой же пробы мы утвердили на роль Владимира Даню и на роль Свенельда – Максима Суханова. Но бюджет тогда мы не нашли и зависли больше чем на год, а Даня снялся в «Легенде номер 17» и прославился на всю страну. Потом чуть ли не каждый режиссер, собирающийся запускаться с новым фильмом, утверждал, что в главной роли будет Даня. Который часто сам ничего об этом не знал.

– У меня была своя версия, отчего Владимир принял христианство. Он же соображал: «Эти ромеи смотрят на нас свысока, потому что мы язычники. И постоянно обманывают. А мы уже дозрели до того, чтобы быть с ними на равных».

– Трудно понять его мотивы. Документов нет. Мне было интересно и важно показать, как князь, спокойно ливший кровь, вдруг перерождается (ведь став христианином, он даже смертную казнь отменил!) Время-то было суровое. Тогда все-таки было время военной демократии. И каждый князь должен был доказывать свое право. Его отец Святослав был великий воин. А Владимир великим воином не был, но был прекрасный организатор и большой хитрец. И доказывал свое право на первенство хитростью, коварством и неутомимым женолюбием, такой альфа-самец Х века.

Но есть описание в летописи, что в Корсуни, впервые оказавшись в соборе и увидев западную стену, на которой изображен Страшный суд, он был потрясен и напуган. Впечатлительный был молодой человек. Мне лично хотелось, чтобы Владимир пришел к христианству через покаяние. Через такой психоаналитический сеанс.

Декабристы: два государственных переворота и акт отчаяния

– Сейчас вы снимаете «Союз спасения» – о декабристах. В советское время их считали героями, рыцарями без страха и упрека. В постсоветское время концепция сменилась. Пестеля считают чуть ли не предшественником тоталитаризма.

– Он и был таким. Достаточно жестко смотрел на мироустройство. В своей «Русской правде» он писал, что России после победы революции потребуется 10 или 20 лет самой суровой диктатуры, и только после этого можно будет заниматься освобождениием. У него было Общество непроницаемой тьмы – типа тайной полиции. Пестель подсчитал, сколько жандармов было тогда в царской России, и нашел, что диктатуре для поддержания порядка потребуется намного больше. Человек был очень экстремальный. С точки зрения планов и прожектов. Но ничего не совершил. Был арестован еще до 14 декабря.

– Да, и восстание Черниговского полка, поднятое его товарищами по Южному обществу, закончилось крахом.

– Полк восстал уже после Сенатской площади. Практически на Рождество. Это был какой-то акт отчаяния Сергея Муравьева-Апостола и вместе с тем подвиг. Все те, кто обещали выступить вместе с Муравьевым и пеняли ему за нерешительность, когда пришел час выступления, не выступили. Струсили. А Муравьев расплатился собственной жизнью.

– Северное общество было более умеренным.

– Оно не могло договориться вообще ни о чем. Трубецкой с Рылеевым были в очень сложных отношениях. Фактическим руководителем общества был Рылеев. Но многие офицеры не признавали его авторитета: он был штатский, да еще негоциант, исполнительный директор Российско-Американской компании. Он даже мечтал уехать в Америку.

Южное общество было более решительным. Они были за военный переворот, но без кровопролития. Муравьев в это верил, он был идеалист. Пестель был более практичен, он и из казны воровал, правда, на нужды революции.

Пестель единственный из пяти повешенных, кто ничего не успел совершить. Каховский стрелял в Милорадовича. Рылеев был руководителем Северного общества. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин были взяты с оружием в руках во время подавления восстания Черниговского полка. Один Пестель, самый радикальный, был повешен не за действия. А за подготовку к ним.

– Я знаю, что Пестеля в вашем фильме играет Павел Прилучный, и это меня смутило: слишком он ассоциируется со своей ролью в «Мажоре».

– Однако и внешне, и по какой-то внутренней структуре он подходит на роль Пестеля. Проба его была лучше всех. Пестель ведь был очень харизматичен. Пушкин, который встречался с ним во время своей южной ссылки, после этой встречи записал: «Если не с ними, то с кем?».

Я надеюсь, что зритель нашей картины поймет, что восстанию 14 декабря предшествовали два дворцовых переворота. Александр, как известно, не хотел, чтобы Константин был царем. И написал манифест, которым власть на случай смерти императора передавалась Николаю. Но он его не провел как закон через Сенат. Копии манифеста хранились в Успенском соборе и еще в двух местах. Николай знал об этом. Но ночью генерал Милорадович, герой войны 1812 года, человек чрезвычайно популярный среди военных, (его играет у нас Александр Домогаров) приехал к Николаю и сказал: «Ваше высочество, гвардия вас не поддержит!» Всю ночь он уговаривал Николая присягнуть Константину – и уговорил. А дальше началась чехарда. Две недели нет императора. Курьеры мчатся из Петербурга в Варшаву и обратно. Константин пишет Николаю: «Я не царь!». «Тогда отрекись», – просит Николай! «Не могу отречься, ведь я не царь!» – возражает Константин. Но тут в бумагах умершего Александра генерал Дибич находит доносы на декабристов – в списках были все, – но Александр не дал им хода. Генерал пришел в ужас, ведь заговор в армии – это катастрофа. 11 или 12 декабря Николай получил два конверта с адресом «Лично в руки императору». Он не решался вскрыть, мать убедила, в одном конверте был донос, а в другом – письмо от Константина, но… без официального отречения. И Николай решился провести «переприсягу». Вот тут декабристы поняли, что это их единственный шанс.

– Ваш фильм выходит к очередной годовщине восстания декабристов?

– Мы к конкретной дате не приурочивали, но должны успеть. Сейчас заканчивается монтаж, идет работа над компьютерной графикой.

– Последний вопрос: во имя чего вы снимаете фильмы?

– У меня был замечательный художник, Володя Светозаров. Он мне как-то сказал: «Знаешь, кинотеатр – это тысяча стульев, привинченных к полу. И если на них никто не сидит, то зачем мы снимаем кино?»

 


Новости клуба