Print this page

Пресса о нас

Григорий Служитель: у людей и у котов одна большая судьба
Григорий Служитель: у людей и у котов одна большая судьба
Борис Тух
19.12.2019

Прошлое интервью у меня было с писателем, который обожает собак..

Так уж получилось, что это – с писателем, который не только обожает котов, но и написал роман «Дни Савелия», в котором все происходящее дано глазами городского кота, переходящего от одного владельца к другому и сталкивающегося с очень разными проявлениями жизни.

Григорий Служитель – артист Московского театра «Студия театрального искусства» (СТИ), художественный руководитель которого Сергей Васильевич Женовач теперь является еще и худруком Московского художественного театра им. Чехова. Во время гастролей СТИ в Таллинне мы могли видеть Григория Служителя в спектаклях «Игроки» и «Мариенбад». Григорий родился в 1983 году в Москве. В 2005 году окончил РАТИ-ГИТИС (курс С. Женовача). Он не только драматический актер, но и музыкант, а с недавнего времени и прозаик. Роман «Дни Савелия» стал лауреатом премии «Большая книга» (2-е место в конкурсе и приз «Особый почерк») и вошел в шорт-листы претендентов на премии «НОС» и «Ясная поляна».

Коты – животные мистические. Они сумели себя поставить согласно принципу: «Не коты для людей, а люди для котов». Каково же мнение о них, о людях и вообще о мире автора «Дней Савелия»?

Если бы коты могли, они бы таких дел натворили!

– Григорий, вы, конечно, знакомы с изречением лорда Байрона: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак»?

– Считается, что первой это сказала г-жа де Севинье (французская писательница 17-го века – Б. Т.), но я слышал версию, что ни та, ни другой этого не говорили. Во всяком случае «Переписку с дочерью» мадам де Севинье я прочел внимательно и там этих слов не обнаружил.

– О Байроне известно, что собак он очень любил и даже приказал похоронить своего пса в семейном саркофаге, а к людям относился критически. Любил человечество в целом, но не отдельных его представителей. Если заменить собак на котов, этот афоризм можно будет отнести к вам?

– Нет! Я лишен какой-либо мизантропии. Котов действительно люблю, но в книжке они у меня уравнены в правах с людьми. Я считаю, что мы все одну большую судьбу разделяем. Ведь и коты, и люди разные бывают. У меня к котам отношение индивидуальное. То, что люди больше гадостей совершают, – это факт. Но ведь у них и возможностей больше.

– Конечно! Самое ужасное, что может сделать кот, – это напрудить вам в ботинки. А какое-нибудь двуногое может и донос написать, и облить грязью тех, с кем работает, да еще и графоманский роман об этом состряпать, который напечатает какой-нибудь дышащий на ладан журнальчик.

– Если бы коты могли, они бы тоже делов натворили! И характеры у них разные. У одной моей подруги живет мейн-кун, огромный, с кисточками на ушах, рыжий красавец – но ужасный трус. Наверно, у него в детстве случилась какая-то психологическая травма. Наблюдая котов, я понял, что характер совершенно не связан с размерами. Ничего подобного! Как и у людей. Бывает – маленький, а задиристый, ничего не боится. А какой-нибудь шкаф под два метра ростом и косая сажень в плечах – патологически боязлив.

Кошачий Кант

– Вочеловеченный кот – частый персонаж мировой литературы. Начиная с Гофмана. «Дни Савелия» напомнили мне гофмановские «Житейские воззрения кота Мурра» тем, что у вас размышления кота прерываются историей, в которой действуют уже только люди и к коту они не имеют отношения, а у Гофмана кошачий дневник переложен «макулатурными листами», на которых излагается история музыканта Крейслера.

– Да, у меня в записки Савелия вставлены интермедии, хотя ход, который применил Гофман, не использую. Ход, конечно, абсолютно модернистский. Я не к романтикам отношу Гофмана, а к модернизму. Особенно его роман «Эликсиры Сатаны». Это моя любимая у него книга, вместе со сказками. А прием… В какой-то момент я почувствовал, что необходимо разбавить общий тон повествования интермедиями.

– И еще что я нашел в «Днях Савелия» – несколько отчужденный взгляд на мир, напоминающий свифтовский. Особенно в четвертой части «Путешествий Гулливера», где герой становится на точку зрения гуигнгнмов и начинает думать о том, что лошади действительно лучше людей.

– Первый раз наконец кто-то Свифта вспомнил! Да, я Свифта очень люблю, он очень важный для меня автор. У меня сатиры нет вовсе, но в том, что отстраненный взгляд присутствует, вы абсолютно правы.

– У вашего Савелия нелегкая судьба…

– У всех у нас нелегкая судьба. Он, конечно, хлебнул горя, но ему при этом чаще везло, чем не везло.

– Но почему вы позволили его кастрировать? Чтобы сделать бесстрастным наблюдателем, фиксирующим слабости человечьи и кошачьи, но стоящим выше всего этого?

– Абсолютно так. Во многом это был интуитивный ход, естественный для биографии городского кота. И кстати, совершенно правильно хозяева котов это делают. А во-вторых, в этом была какая-то метафизика. То, что он лишен страстей, сделало его абсолютно независимым. Суждения его стали более беспристрастны.

– Да, получился эдакий кошачий Кант! Великого философа, как известно, эта сторона жизни не интересовала.

– Как раз до поездки в Эстонию я побывал в Калининграде, пришел к могиле Канта и поклонился ему.

Господи, куда я лезу!

– Как возникла книга про Савелия?

– История эта довольно простая. Я долго подбирался к замыслу, он вызревал внутри, и до этого были какие-то начинания, которые я не доводил до конца, видя, что это недостаточно хорошо. У меня была кошка, которая умерла, и вдруг я понял, что лучше всего я могу выразить то, что наболело, через какого персонажа. Вы верно сказали про кота Мурра, но ведь и до Гофмана было много написано о котах, Перро в конце концов, «Кот в сапогах». Как-то, написав уже около половины, я зашел в книжный магазин и увидел целый стенд, посвященный не животным вообще, а именно котам. Там было книг тридцать. «Господи, куда я лезу!» – подумал я. Я не рассчитывал на коммерческий успех, но понимал, что это дело не оставлю, а если так, надо думать, кому показать, чтобы это дошло до читателя. Я не писал в стол, это не был междусобойчик; ты можешь кокетничать, говорить, что писал для себя и для друзей, больше не для кого, но это будет неправдой.

– Пушкин как-то сказал: «Пишу для себя, а печатаю для денег».

– Он сказал это, уже будучи Пушкиным, я сказать такое про себя не имел права. Но рассчитывал на публикацию.

– Между тем у вас не чувствуется робости пера. И нет другой особенности, тоже часто присущей молодому писателю: когда кажется, будто автор пытается вывалить перед читателем все, что знает и что думает.

– Вот в этом и меня некоторые обвиняют. Говорят, что я постарался высказать все, как будто второй книги не будет.

От какой печки плясать

– Не обращайте внимания. Минимум три четверти рецензентов исходят не из содержания книги, а из того, что успели узнать об авторе. Дебютант – значит, ему должны быть присущи характерные для дебютанта недостатки. А так это или нет, им неважно.

– Я же не сел к компьютеру и не начал выстукивать одним пальцем: мол, а ну-ка на досуге попробую. Я много лет пробовал писать, у меня заметок накопилось пять тетрадей, да еще записи, сделанные в телефоне – когда я нахожусь в театре и вдруг возникает мысль, которую боюсь забыть. Конечно, это не случайная история. Но я выжидал терпеливо, вокруг какой темы можно все это завернуть, от какой печки плясать. И правильно делал, что только когда контуры обрисовались, я по-настоящему решился на серьезную работу, понимая, что полученного заряда хватит, чтобы довести дело до конца.

Получилось так, что я отправил текст писательнице Марине Степновой, а потом еще Александру Гаврилову. Оба сказали мне разные теплые слова, и я решился отправить рукопись Евгению Водолазкину, с которым был шапочно знаком. И ему так понравился роман, что он передал его издателю Елене Шубиной, которая руководит отделом «Редакция Елены Шубиной» в концерне АСТ. Лучший издатель России! Наряду с бестселлерами она публикует заведомо неуспешных коммерчески, но очень важных с точки зрения литературы, писателей. Например, покойный Владимир Шаров. Это величина на будущее, думаю, что еще не пришло время его открывать. Но она печатала все его романы, понимая, что ничего на них не заработает.

Водолазкин написал прекрасное предисловие к «Дням Савелия». Это тоже сыграло свою роль. Я ему очень благодарен. При том, что от критиков я получил диаметрально противоположные отзывы. Но моя совесть чиста. Я на успех не рассчитывал, мой Савелий сам может выбирать, кому нравиться, а кому нет.

Евгений Водолазкин о персонажах книги: «Их имена не овеяны славой, таких не берут в космонавты. За них не пьют стоя, и не их песням рукоплещет Ла Скала. Это – герои блистательного романа Григория Служителя „Дни Савелия“. Неброские, способные показаться серыми, они не рядятся в тоги и не встают на котурны. Несмотря на их малый рост, миссия их высока: они делают нас человечнее. Литературная котовиана продолжается».

В четыре часа утра ты – гений

– Театр много времени отнимает от писательства?

– Знаете, не так уж много. Я занят в девяти спектаклях, и это отнимает много времени, но дальше все зависит от режима, от привычки. Мне необходимо работать три часа в день максимум. Голова лучше работает по утрам. Когда я был совсем еще молодым, то писал по ночам. Но работая ночью, ты к четырем часам утра гением становишься. А на следующий день перечитываешь – и понимаешь, как это ужасно.

– Хемингуэй говорил, что писать надо спьяну. А перечитывать и править – на трезвую голову.

– Думаю, он лукавил. Писал он, конечно, трезвым. А это – миф, который он сам распространял о себе: у него был определенный имидж, которому приходилось соответствовать. И Венедикт Ерофеев, убежден, писал «Москва-Петушки» абсолютно трезвым, хотя описывал состояние пьяного человека. Чтобы войти в шкуру пьяного, нужно быть совершенно трезвым. Точно так же, как и на сцене: чтобы сыграть пьяного, нужно быть трезвым и абсолютно владеть всем своим психофизическим аппаратом. Есть, конечно, исключения, когда актеры выходят на сцену в нетрезвом состоянии, но это не про наш театр.

– Теперь Сергей Женовач еще и художественный руководитель МХТ им. Чехова. Он берет в МХТ кого-то из актеров своей студии?

– Мне кажется, что он очень правильно делает, не смешивая две труппы. В МХТ очень большая труппа сама по себе. У них и так полно людей, которые сначала пришли со стороны, а потом оказались в труппе. У них своя эстетика, своя философия, у нас своя. Ведь все мы – выпускники мастерской Сергея Женовача в ГИТИСе. Причем это не просто ГИТИС, а знаменитый третий этаж, режфак, на котором кто только ни учился. И ваш Вольдемар Пансо, и литовцы Эймунтас Някрошюс и Римас Туминас.

– В кино вы тоже снимаетесь?

– Мало. Я себя позиционирую как театрального актера, хотя если будут какие-нибудь интересные предложения, я откликнусь.

– Я видел вашу фильмографию. Там есть роль руководителя Кронштадтского восстания, Петриченко, в фильме «Кронштадт 1921».

– Это так называемый жанр исторической реконструкции. Документалистика с игровыми сценами. Ох, противоречивая фигура мой Петриченко! В такие времена жизнь выносит на гребень волны пассионарных противоречивых личностей, которые однозначной оценке не поддаются. Злодеем во всяком случае он не был. До сих пор ведь до конца не понятно, что стало конкретной причиной мятежа.

– А что у вас в театре?

– Ой, много. Коровьев в «Мастере и Маргарите», Рудольфи в «Записках покойника» (они же «Театральный роман»), Гранд-Скубик в «Самоубийце»… Всего девять ролей. С этим делом у нас очень хорошо.

– Гранд-Скубик… Таких людей лет через 40 после написания комедии стали называть диссидентами.

– Фактически да.

– В Москве сейчас очень много молодых людей критически настроены по отношению к власти. Артисты среди них есть?

– Я бы не сказал, что равнодушно отношусь к власти. Не стану кокетничать и врать, я тоже выходил на митинги; другое дело, что я категорически против любой формы экстремизма. Я знаю очень многих людей, к которым применимо пушкинское «Мы все глядим в Наполеоны», и они вызывают у меня стойкое неприятие: ведь дальше следует «двуногих тварей миллионы для нас орудие одно». А я не хочу быть «орудием», «двуногой тварью». Если вспомнить причины, по которым возникали митинги, то они известны: неугодных кандидатов не допускали к участию в митингах. По моему округу выдвигался Илья Яшин; я дал за него подпись – очевидно, одну из тех пяти тысяч подписей, которые признали недействительными. Я категорически против любых форм революции, насильственного захвата власти, но не выходить и не говорить, что мы есть, в каких-то случаях нельзя.

– Гражданский протест необходим?

– Гражданское участие необходимо. В одних случаях нужно выходить и бурно выражать свое согласие, в других заявлять: нет, ребята, так нельзя. Иначе сами понимаете, где мы окажемся.

– От того, что Женовач теперь работает на два дома, стало сложнее?

– Сложнее точно не стало, просто мы находимся в промежуточном положении. Но я не могу сказать, что это как-то повлияло на нашу жизнь: до водораздела было так, а теперь иначе, я не могу. Моя жизнь связана с театром, я надеюсь, что какие-то интересные роли будут давать, но все-таки моя жизнь протекает сейчас в параллельных мирах.

 


Новости клуба